Я извлекаю из кармана свои роскошные шнуры, и перекидываюсь в громаду-грузчика. Далее – самый ответственный момент. Поимка должна удаться с первого раза. Я берусь за покоящуюся на простыне руку, заламываю ее за спину, рывком кладу тело на живот. Бесцеремонно разбуженный Хальданар делает безуспешную попытку подняться, а я заламываю вторую руку, набрасываю петлю на обе, и крепко затягиваю. Могучей ладонью зажимаю ему рот, хотя он и без того молчит, лишь трепыхается под моей массой и дергает ногами. Первая мысль, хлестнувшая его при пробуждении – Владыке известно, что он кое-что прознал. При пробуждении он приготовился если не к сиюминутной смерти, то к смерти в скором времени. Его горло пережато страхом, и потому он не издает звуков, и даже сопротивляется вполсилы, будто сопротивление все равно обречено на провал. Пока способность воспринимать реальность не вернулась к нему, я быстро набрасываю петлю на ноги, затягиваю, и блаженно выдыхаю. Самые ответственные моменты позади. Теперь можно соорудить более надежные и эстетичные узлы, поставить шкаф к проему, и принять белокурый женский облик из его фантазий последних двух лет.
- Латаль, ты обезумела? – вопрошает он страшным шепотом, повернув на меня лицо.
Он лежит спутанный на животе, щекой вминается в подушку. Сердце его скачет, взор бешеный. Он уже понял, что смертельной опасности нет, а организм еще не понял, не отошел. Я сажусь на край кровати, бережно глажу его по мягким волосам, по бугристым плечам, напоминающим холмы. Он дергает руками, толстый шнур врезается в кожу.
- Латаль, ты обезумела, - бормочет он без вопроса.
Я не отзываюсь, решив не разговаривать с ним. Мне показалось, что молчаливое наказание должно впечатлять сильнее, нежели болтливое. Я ласково веду ладонью по спине – по трогательному ряду позвонков и мужественному рельефу мышц, спускаюсь к твердой пояснице. Восхожу на ягодицы, нисхожу к бедрам, протискиваю ладонь меж ними, и сразу вынимаю. Паника проникает в Хальданара, будто она перемешана с воздухом кельи, и он, вместе с воздухом, вдыхает ее. Места моих прикосновений вздрагивают и напрягаются, руки бессмысленно дергаются в тугих путах.
Я переворачиваю поверженное тело на спину, и некоторое время просто любуюсь им, не касаясь. Хальданар догадался, на что я обиделась, и, наконец, начинает раскаиваться. Ему кажется, что я намерена свершить над ним некое бесчеловечное злодейство, учинить зверскую расправу, и, должна признать, я снова обижена. За кого же он меня принимает? Я не средоточие добродетели, но и не злодейка вовсе. Я всего лишь хочу напомнить человеку, что духов, даже изгнанных, следует уважать, вот и все. Ах, нет… Конечно, не все. Я хочу, чтобы этот не в меру принципиальный чудак, наконец, лишился невинности. Чтобы попробовал что-то кроме своей натруженной руки.
В паху у него мягко, сморщено и невыразительно. Я берусь за перепуганную плоть, сжимаю в кулаке. Не слишком сильно, но и не ласково. Хальданар подскакивает тазом, потом торсом, потом ногами, и, наконец, головой. В голове у него – лишь наихудшие предположения. В моих действиях он не усматривает ничего эротичного, и мечется в невнятных мыслях относительно моих намерений. Я скидываю свою тунику, но и тогда у него не возникает вразумительной догадки. Освободив плоть из зажима, я касаюсь ее края поцелуем, и быстро перемещаюсь к лицу. Лицо напряжено чуть не до судороги, во взоре – безысходность. Я касаюсь поцелуем одного распахнутого глаза, затем второго. Оба они крепко жмурятся за полмига до. Кончиком языка проскальзываю по стиснутым губам, под которыми – стиснутые зубы. У Хальданара красивый крепкий подбородок, и я мельком радуюсь, что здесь заведено бритье. Над верхней губой у него короткий шрам, которого не было раньше. Это от столкновения лица с табуретом в кабаке.
Он хочет спросить о моих планах, но мешает самолюбие. Извиниться ему тоже что-то мешает. Мне, впрочем, не нужны извинения, я не за ними пришла. Я пришла попробовать, наконец, своего любимого мужчину на вкус.
