Сижу в клетке, которая в переднем зале, который как вестибюль. Одна неприметная дверь ведет из него наружу (почти единственная дверь во всей обители), и множество проемов, коридоров и лестниц ведут из него вглубь. Здесь всегда светло от множества факелов на стенах и очагов на полу, и почти никогда не бывает пусто. Это - самое общественное место в обители, как бульвар в центре города. Люди в мантиях трех цветов ходят вперемешку, и никто здесь не лишний. Люди в мирских одеждах – торговцы, посланники, прочие пилигримы были здесь почти стабильным явлением до набега, а теперь стали явлением периодическим, но оттого не менее естественным. Даже людей в тюремных робах видели эти копченые стены – каторжников, пригоняемых из города после суда. Тяжкий жестокий труд – самое частое наказание, назначаемое судом Зодвинга, ведь кто-то должен извлекать из гор их нереальные богатства – медь, железо, золото, алмазы, и кто-то должен долбить скалу, бесконечно расширяя первый храм, обитель духовенства, жреческую школу. За карманную кражу, разбой, убийство, осквернение алтаря, продажу волшебной воды, исцеляющей от всех болезней, за оказание услуг без специального разрешения, за несанкционированную рыбалку отправляют в шахты. Тех, кто слишком слаб для шахт, отправляют стирать белье в общественных прачечных, потрошить рыбу, вывозить мусор, сжигать мертвецов. Единственная тюрьма города почти пуста – в ней томятся лишь самые немощные, доживающие свои дни, и самые опасные, требующие особого контроля. Зодвинг чтит труд и наживу, и не разбрасывается ресурсами. Лень здесь более порицаема, чем безбожие. Существование прислуги гильдии проходит в трудах, и мы имеем право посидеть чуть-чуть в тюрячке, то есть, в клетке. Стенки клеток сделаны из толстых, как черенок лопаты, прутьев, расположенных близко друг к другу - они напоминают щербатый частокол. Всего их девять штук – узких кабинок, подвешенных на ржавых цепях над каменным полом, а занята сегодня лишь одна. Хальданар рассердился на меня за развлечение, которое я учинила ему ночью. Обвинил слугу в непочтительном поведении, и наказал двумя сутками в клетке. Чудак. Ублажили его, видите ли, без подобающих почестей…
Печаль в том, что клетки просматриваются насквозь, и мимо них вечно снуют люди. Я бы перекинулась в жучка и наслаждалась свободой, не будь я постоянно на виду. Приходится покорно отбывать наказание в облике паренька в серой тунике, и это меня несколько злит. Я – сущность, а сущности не должны покоряться людям. По крайней мере, вопреки собственному желанию. Я сижу на крепких шершавых досках, уткнувшись лбом в холодные грубые прутья, и злюсь на Хальданара. Он решил, что ему дозволено обращаться со мной так, как господин обращается со слугой, и это его ошибка. Я могу носить серую тунику без белья и чистить котелки на кухне, пока такова моя игра, но я никогда не стану ни слугой, ни человеком по-настоящему.
Первые сутки взаперти я беспрерывно злилась. Меня раздражало поскрипывание цепей над головой, вызываемое малейшим моим движением, раздражало пыхтение слуг, таскавших тяжелые ведра с водой и чаны с горячим супом, раздражала болтовня адептов, суетливо пробегающих мимо. Когда жрецы видят суетливых адептов, они бьют их арапником по плечам, требуя разгуливать степенно и разговаривать с достоинством. Эти ученики совсем не чувствуют гордости, положенной им по праву рождения в высоких жреческих домах, не умеют кичиться, как надлежит. Возможно, это оттого, что их селят в каменных каморках, кормят пшенной похлебкой, заставляют ходить без штанов, и бьют арапником по плечам.
На вторые сутки я увидела новое лицо в вестибюле нашей обители, и несколько взбодрилась.
