Подушечками чуть согнутых пальцев бегу по груди, огибая соски, обвожу яркие рельефы. Бегу по животу, огибая пупок. Бегу по лобку, и, обогнув член, обращаюсь вниманием к бедрам. Их внутренняя поверхность горяча и притягательна, она отзывается вздрагиваниями и замираниями. Общаюсь с ней, прикусив язык, чувствуя свой трепет, и трепет Хальданара. У него мелькает идея позвать на помощь, но идея не развивается, конечно. Хорош бы он был, представ в своем пикантном виде взорам явившихся жрецов, экстренно сваливших шкаф, заграждающий проход. Он по-прежнему не ждет от меня добра, но член оказывается сообразительнее головы - он наливается кровью, на глазах меняя облик, из понурой горизонтали стремясь в бодрую вертикаль. Я улыбаюсь, приветствую его кратким поцелуем в самый кончик. Хальданар отзывается чем-то средним между шумным выдохом и отрывистым стоном. Приподнявшись над подушкой, он напряженно наблюдает за мной и за собой, и видимое изумляет его. Я мягко массирую губами основание ствола, развлекаю осторожными пальцами нежную кожу вокруг, свободной рукой пробую свою выступившую влагу. Эмоции ошалевшего Хальданара возбуждают меня больше, чем реакции его тела. Я – первое существо, касающееся его в заповедных местах; происходящее кажется ему невероятным, рвущим разум. Он уже не хочет звать на помощь, и вообще забыл о том, что окружен кельями мирно спящих собратьев. Когда я туго обхватываю ствол губами, он откровенно стонет, и я, оторвавшись, говорю ему:
- Тсс.
Я взбираюсь на кровать, седлаю живот. Мои бедра сжимают его корсетом, ствол остается позади, впритык к расщелине между моими ягодицами. Целую губы – уже не мельком, а вдохновенно, сочно. Его губы не здесь, взор не здесь, рассудок развеян. Его тело уже готово на все, оно хочет всего. Я привстаю над животом, и медленно сажусь чуть ниже, вбирая в себя ствол осторожными дозами. Он идет туго, с трудом, с сопротивлением, но я настаиваю. Я сокрушаю его упорство своим. Я чувствую, как расширяюсь для него, раскрываюсь, разворачиваюсь. Я впускаю его до самого основания, и теперь горячая глубина принадлежит ему, а не мне. Я дарю ему свою глубину, как душу.
Ощущения Хальданара отодвигаются под натиском моих собственных ощущений. Я кажусь себе маленькой и оккупированной. Занятой, заграбастанной. Будто меня взяли за нутро и держат, тянут на себя и поглощают. Я чуть приподнимаюсь на стволе, и возвращаюсь вниз. И снова вверх, и снова вниз. Меня немного отпускают, и вновь захватывают. Отпускают и захватывают. Ход уже не такой тесный, он раскрылся, как руки навстречу объятиям. Я сжимаю бедра, напрягаю внутренние стенки. Я хочу, чтобы было тесно и натужно. Чтобы в меня ломились, варварски сокрушая хрупкость, усиливая восприятие опасной, захватывающей дух приправой. Чтобы было экстремально, как в первый раз. Эйрик сам невелик, но его ствол просто огромный. Я до сих пор удивляюсь, как смогла принять этого зверя своим болезненно-чутким невинным сосудом. Хальданар поскромнее. С ним мне не кажется, что сокровенную и остро чувствующую часть меня достают изнутри и разоблачают, подставляя внешней неукротимой силе. Я не чувствую себя беззащитной и покоренной. Нет, этой ночью в этой келье покоряюсь вовсе не я.
Я двигаюсь вдоль ствола, наращивая скорость; шлепки и хлюпы так очаровательно ритмичны. Я взбираюсь на свою вершину, толкая Хальданара к его высоте, притормаживая порой, не позволяя ему опередить меня. Моя усталость усиливает жажду развязки, вожделенного свободного падения. Моя рука зажимает рот. Это не очень удобно, мне следовало подготовить себе кляп. Я до катастрофы близка к вершине и падению, но даже в эти секунды помню о злосчастных соседях, населяющих каморки без дверей. Я дышу так шумно, что они, наверное, уже разбужены одним моим дыханием. Я грызу свой большой палец с задушенным стоном, и падаю в конвульсиях, разорванная и развеянная, почти переставшая существовать.
Я тяжело лежу грудью на груди Хальданара, распластавшись по нему, как шлепнувшийся кусок теста. Посторонняя белесо-мутная жидкость на бедрах дарит чувство выполненного долга. Время идет, а я лежу, слушаю два шальных сердца разом. Отмечаю дискомфорт Хальданара, и без желания поднимаюсь. Хочу улыбнуться ему, но он не смотрит на меня, витая вдали.
- Сядь, - говорю ему приглушенно, и тяну за плечо.
Его связанные за спиной руки затекли и онемели под тяжестью тела. Он неловко садится, и я снимаю путы. Разминаю кисти и предплечья массирующими движениями, разгоняю кровь. Целую ладони.
Он был беспомощным, но чувствует вину. Мы с ним так явно задержались, а ему кажется, что поспешили. Он вспоминает пушистую белую кошку, которая мурлыкала у него под рубахой, и ему кажется, что ее испортил Перьеносец. Или, может быть, не испортил, но точно изменил. Я не донесла до него свою чистоту, расплескала по дороге, и от этого ему горько, как от несбывшихся надежд. Он смотрит в стену, а я освобождаю от пут его ноги.
- Дурачок ты, - говорю от души, с горячей усмешкой.
Навожу порядок, и в облике юнца-прислуги ухожу в свою спальню.
