- Если со мной что сделают, ты будешь виновата, - говорит Хальданар равнодушно. – И если не сделают – тоже ты будешь виновата. Если я стану Владыкой, у них будет пьяный Владыка, потому что я из-за тебя всегда пьяный. Я бы даже свою деревню не бросил, если бы не ты. Был бы сейчас мертв, как моя деревня.
Хмурый крабик является снова, и Хальданар снова тянет к нему бессознательный палец.
Глубокой ночью в келье Хальданара кружат многоголосые храпы, сопения, скрипы кроватей. Звуки двух рядов келий вьются по коридору, и собираются здесь. На них можно не обращать внимания, отвлекший, но я почему-то обращаю внимание только на них. Звуки совокупления жреца с учеником недавно выдохлись, и мне стало чуть легче. Ученик прокрался к лестнице мимо нашей шторки, убежденный в том, что никем не замечен. До его посвящения остались считанные дни. Он уже почти чувствует себя жрецом, и полностью чувствует себя важным, нужным и любимым. Он счастлив.
Мы с Хальданаром сидим на узкой кровати, привалившись спинами к жесткой подушке, а плечами - друг к другу. Мы сидим так уже давно, и все время молчим. Я теснюсь у стены, он – с краю. Он думает о храпе, ученике, рыбном супе, затупившейся бритве, свече на столе, сущности ремесла, боге гор, морской соли. Его мысли похожи на звенья разорвавшейся цепочки; они просто валяются вокруг без толков и связей. Он не вспоминает обо мне, хотя нам мало места на кровати, и мы вжимаемся друг в друга. Прядь моих волос, забравшись в воротник, щекочет его грудь. Прядь его волос щекочет мою щеку.
- Я не люблю вино, - говорит он вдруг.
Я сразу отзываюсь:
- Неправда.
Он злобно чиркает зубами.
- С сегодняшнего дня – не люблю. Больше никогда не буду пить вино. – Смолкнув на миг, он добавляет с тяжестью: - Мне хватит тебя.
Вспомнив обо мне, он попытался отодвинуться. Двигаться здесь некуда, но его волосы больше не щекочут мою щеку.
- Владыка согласен на твое условие, - говорю я едва слышно, но очень деловито. – Он намерен объявить тебя преемником на посвящении Одеоса. Ты будешь управлять гильдией и Зодвингом. Городской староста слабый, ты сильнее. Он будет слушаться тебя.
Я кошусь на его профиль – такой напряженный, что вот-вот пойдет трещинами. У него болит зуб. Этот чувствительный зуб постоянно болит, когда Хальданар тревожен и несчастен.
- Ты меня погубишь, Латаль, - говорит он мрачно.
Я сержусь:
- Что за ерунда?
- И Перьеносца погубишь, - продолжает он. – Ты такая.
Я гневно пихаю его плечом, и он срывается с кровати, будто я действительно его столкнула. Его кидает к столу, к изящному сундучку на дальнем краешке. Большой обоюдоострый нож – рабочий инструмент и символ статуса жреца – покоится на бархатном дне сундучка. Этот нож Хальданару вручили при приеме в гильдию; его имя выгравировано на рукояти, инкрустированной рубинами. В Зодвинге любят рубины, и вообще все красное. Белый – цвет Пларда, красный – цвет Зодвинга.
- А если я его убью? – цедит Хальданар раскаленным шепотом.
Его квадратный подбородок дрожит, как у ребенка, готового разреветься. Его кидает обратно на кровать, и дрожащий подбородок оказывается напротив моего лица, совсем рядом.
- Ты будешь меня ненавидеть, если я убью Перьеносца?
Темная зелень в его глазах похожа на опасное болото. Я смотрю в эти глаза, не отрываясь, и начинаю чувствовать прикосновение холодной трясины к своей коже.
- Да, - отвечаю спокойно, хоть мне неспокойно.
У меня чувство, будто я подошла слишком близко к вулкану, смерчу, пожару, волчице с волчатами. Подошла слишком близко к чему-то, чем лучше любоваться на расстоянии.
Острие ножа утыкается в ямку между моими ключицами, и я непроизвольно отдергиваюсь. Острие догоняет меня, и неторопливо поднимается по шее, оставляя за собой алую ниточку.
- А что будет, если я убью тебя? – шепчет Хальданар, держа взглядом окрашенный кончик ножа, и ту жидкую краску, что сочится из-под него.
Он хочет сделать мне плохо. Напугать, разозлить, обидеть.
- Что будет, если я вскрою тебе горло? – повторяет он вопрос, и льнет лезвием к пульсирующей жилке.
- Не скажу, – отвечаю сдавленно.
Он хочет сделать то движение, которое делал в своей жизни десятки раз. Его правая рука напитана этим движением; у них – родство. Он очень хочет, и я не вмешиваюсь. Если ему нужен ответ на вопрос, пусть добудет его. Мне почти не жалко…
Его сердце делает удар и останавливается. Грудь делает вдох и замирает. Рука делает взмах, и моя рассеченная шея изливается теплой жизнью. Я перекидываюсь в мальчишку-слугу, и оказываюсь единственным элементом этой кровати, который не запачкан кровью. Постель, нож, Хальданар, одежда Хальданара – все в пятнах, брызгах, потеках. На стене и на полу – по тонкому алому вееру. Нож отброшен в сторону; он валяется на камне, творя крошечную лужицу. Хальданар прячет лицо в ладонях, и крупно дрожит. Можно подумать, что он плачет, но я знаю, что нет. Он хочет спрятаться от меня, или спрятать меня от себя, и ладони ему немного помогают.
