Храп и сопение он больше не слышит, и о рыбном супе не думает. Ему кажется, будто он сейчас оборвал что-то, перепрыгнул, сжег. Словно с этих мгновений начинается новая эра.
Он притягивает меня к себе, и у меня все хрустит, продавливается и проседает. Я толком не могу дышать и шевелиться, и совсем не могу говорить. Объятия этого жреца похожи на казнь через раздавливание гранитными тисками. Он сжимает в кулаке мои волосы - короткие и темные, трется лицом о подбородок с пробивающимся юношеским пушком, целует мои губы под пунктирными усиками. У меня под животом твердеет и встает мальчишечий орган, и он не замечает даже этого.
========== 12. ==========
Зал для церемоний невыносимо роскошен. Не будь Владыка Миродар в сговоре с плардовцами, его бы разграбили при набеге, попутно ошалев от жадности. Здесь стены захлебываются позолотой и мозаиками из драгоценных камней, потолок захлебывается тем же. Драпировки красного бархата переливаются жемчужной вышивкой, перемежаются зеркалами в золоченых рамах. Мраморные статуи богов и богинь увенчаны бриллиантовыми тиарами и венками, увешаны ожерельями, амулетами, цепями. Бог гор держит на ладони самый крупный рубин, что знает человечество. Посеребренные деревянные фигурки сущностей, развешанные гирляндами, наряжены в заморские шелковые платья и украшены ювелирным богатством не хуже богов. Сотни свечей и факелов наполняют драгоценности искрящейся игривой силой.
Слуги не допускаются сюда, и я присутствую божьей коровкой – сливаюсь с бархатом. Жрецы – как белые пятна на картине. Их облачения слишком монотонны и скромны для храмового зала; они здесь будто проплешины. Ученики в туниках цвета песка кажутся тенями жрецов. Одеос обнажен; его статная фигура намного лучше гармонирует с антуражем. Если поставить его в гордую позу и надеть бриллиантовый венок, он сможет показаться краю глаза одной из статуй. Владыки нет в зале; его появление ознаменует начало таинства. На трибуне в багряном кресле восседает его заместитель – немолодой мужчина милого вида. У него круглая лысая голова, круглое мягкое тело, уютное лицо с пухлыми губами и крошечным вздернутым носиком. Он похож на симпатичного тряпичного поросеночка – игрушку и подушку одновременно. Его глаза – круглые угольки. В них такая жажда, что становится страшно. По обители прошел слух о намерении Владыки сделать заявление на посвящении ученика, и все до последнего трубочиста уверены, что речь пойдет о его уходе на заслуженный покой. И все до последнего трубочиста уверены, что верный заместитель сменит его на посту. Ученик считает эту церемонию своей, заместитель – своей, а я знаю, что это моя церемония. Да, и Хальданара тоже, конечно.
На трибуне – два кресла – помпезное и попроще. Заместитель сидит в том, что попроще, и делает вид, что обозревает зал и собратьев, на самом же деле обозревая свои фантазии. Он видит себя на соседнем месте в мантии Владыки, в расписной митре, с расписным посохом. Реальность для него не существует – фантазия вытеснила ее всю. Он даже не заметил, что неправильно зашнуровал сегодня сандалии. Ночью Тэссе влетит за то, что тоже этого не заметила.
Прямо под трибуной двумя лесенками из трех ступеней зажат массивный стол с бархатной скатертью. На нем, среди мраморных канделябров, ждет своего мига парадное жреческое облачение – туника и мантия цвета чистейшего горного снега. Резной ларец с обоюдоострым ножом внутри поблескивает отполированными орнаментами и золотыми вставками. В огненных углях очага уже раскалены железные решетчатые «рукава» - инструменты, которыми духовенство традиционно уродует себя. Нагой Одеос стоит между столом и очагом, вибрируя, как струна. Он ждал этого дня всю свою жизнь, и теперь реальность для него выглядит мерцающими пятнами. Он так желает получить сан, что готов сбежать из зала, не дождавшись начала церемонии. Далекая мечта манила его; мечта на расстоянии вытянутой руки - пугает.
Хальданар стоит рядом с моей богиней, и пытается угадать, где же я. Он ворочает глазами по сторонам, и с трудом удерживается от того, чтобы ворочать головой. Он понимает, что не увидит меня, но слишком жаждет увидеть, чтобы оставить попытки. Он не выбирал, где встать – богиня праздника и удовольствия сама притянула его. Мне бы хотелось обернуться белокурой девой, величаво прошествовать меж обескураженных служителей, и поцеловать его губы с тем жаром, что затмил бы жар углей очага. Я сижу на бархате, и подгоняю время. Скорее бы завершились все эти глупые условности! Скорее бы овладеть моим прекрасным Владыкой в наших новых апартаментах…
