Старенький распорядитель взмахивает сучковатым аскетичным посохом, и люди мерно, как корабли, расплываются по местам. Жрецы образуют дугу перед трибуной справа, ученики – напротив них слева. Одеос остается стоять, где стоял. Он уже не вибрирует, а содрогается. Заместитель кое-как очнулся от грез, и теперь возвышается над всеми, розово-пылающий от возбуждения. Владыка, натужно кряхтя, поднимается к нему по лесенке, поддерживаемый распорядителем под локоток. Оба они древние и немощные, и даже я не разберу, кто там на самом деле кого поддерживает. Благоговейное молчание наполняет зал.
Далее я подумываю о том, чтобы прогуляться где-то - переждать вереницу человеческой ерунды. О, богиня, почему же людям так важны условности?! Почему гимн должен запеваться самым юным юнцом, подхватываться по возрастающей, а самый старый старец втекает в хор последним? Почему очи поющих должны быть уткнуты в пол? Почему ладони следует держать сведенными у груди?
Гимн тягучий, заунывный, серый. Похожий на монотонный стон огромного умирающего чудовища. Ничего общего с деревенскими праздниками долины у ритуалов Гор нет. Здесь ни вина, ни плясок, ни бубнов и колокольчиков. Ни выкриков, ни яств, ни всеобщей доброжелательности и любви. Любовь здесь только у Одеоса с его жрецом, у меня с Хальданаром, и у заместителя с митрой, которой он не обладает. У последних чувство невзаимное, но самое всепоглощающее. Этого чувства более чем достаточно на двоих.
Завывание смолкает, и Владыка держит речь. Некогда от его голоса тревожилась вода в кувшинах, теперь уж горло его скрипит подобно ветхой деревянной лачуге на свирепом ветру. Все задерживают дыхание и напрягают уши, а полуглухой распорядитель даже не пытается разбирать слова. В принципе, слушать здесь нечего. Старый Миродар зачитывает тексты священных писаний, заученные жизнь назад, и среди присутствующих не знает этих текстов только Хальданар. На церемонии не происходит ничего интересного, но почти никому не скучно. Почти все благоговеют, отдаются торжеству момента, тянутся душой к богам. Только Хальданар не благоговеет, не отдается, не тянется; только ему скучно. И мне тоже, да, я уже теряю терпение. Сейчас будет другой гимн, потом другая речь. Потом Владыка с заместителем спустятся с трибуны, и начнут долго и занудно издеваться над Одеосом: мазать его вонючими растирками, разрисовывать угловатыми орнаментами, сбрызгивать маслом, молоком, родниковой водой, посыпать солью и пеплом. Потом сожгут ему руки от запястий до локтей раскаленным железом, и будут сбрызгивать водой, приводя в чувство. Хальданар в это время будет очень грубо ругаться про себя, и я тоже. От запаха жареной человечины кого-то непременно затошнит, а у кого-то разыграется аппетит.
Время медленно движется вперед, и все ползет по плану. Божьи коровки не умеют зевать, и лишь потому я не зеваю. Людям важно соблюсти все обычаи, и они соблюдают. Богам важно знать, что люди готовы к жертвам ради них - что они способны отдавать, а не только брать. Церемония посвящения в сан не предусматривает жертвоприношений, так что никто из богов не заметит ее. Да и я, честно сказать, была бы не прочь не заметить.
Наконец, можно проснуться. Отзвучал очередной гимн, произошло напряженное восхождение на три ступени. Владыка стоит на трибуне, тяжело опираясь на посох. Его колени дрожат под одеянием, митра норовит сползти на лоб, и заместитель то и дело поправляет ее. В мутных глазах стоят крепкие стариковские слезы. Владыке кажется, что это день его смерти, и что вот-вот наступит миг его смерти. Он глядит на бледного страдающего Одеоса, нетвердо стоящего рядом, и завидует ему так, как не завидовал никому никогда. Одеос облачен в белоснежное жреческое, заветный нож закреплен на поясе туники. Ледяной пот струится по его коже, а мучительное счастье носится по жилам. Заместитель притопывает возле них, разрываемый изнутри предвкушением великого успеха. Я переползла с бархата на жемчужину, и могла бы показаться кому-то кровавой капелькой, если бы кто-то взглянул на меня. Внимание публики натянуто до угрожающего треска. Все ждут великоважного заявления Владыки, и тот приступает…
Он делает жест Хальданару, веля подняться, а после – заместителю, веля спуститься. Заместитель столбенеет, его глазки-угольки выпирают наружу. Он так ошеломлен, как будто утром вместо солнца на небо взошло зеленое яблоко. Его маленький ротик, похожий на пупок, беззвучно открывается и закрывается. Владыка гневно повторяет жест, и ничего не понимающий заместитель пришибленно сходит с трибуны. Хальданар равнодушно занимает его позицию, и я ликую всеми пятнышками на своем тельце.
- Сыны мои, - скрипит старый Миродар, не вытирая слез. – Возлюбленные дети мои. В каждом из вас не живет моя кровь, но живет мой дух. Одна любовь моя к богам нашим милостивым сравнится с любовью моею к вам. Наша обитель – только камни и металл, а истинное богатство здесь – вы. Вам я отдал многие лета мои, и отдал бы еще больше, но срок мой на исходе.
