Малявки не видно. Бездыханные люди валяются на лесном настиле, здесь же валяются алебарды стражников, клочки порезанного шатра, пустые бутыли из-под вина и воды, обглоданные птичьи кости и огрызки груш. На ковре под одеялом едва-едва дышит Эйрик. Я прикладываюсь ухом к его груди, сдернув одеяло, нахожу сердце, и издаю стон. Неприлично признаваться в таком, учитывая обстоятельства, но я издаю счастливый стон. Касаюсь ссохшихся синюшных губ нижней частью своего лица, чмокаю воздух, и неуклюже вскакиваю.
- Тэсса, выходи! – восклицаю нетерпеливо.
Я уже поняла, что она здесь. Сначала я испугалась, что наемники забрали ее с собой, но потом нащупала хилый разум. Если я достаю до ее разума, значит она рядом. Просто не видна, не слышна, и не обоняема. Но она в порядке – это я тоже поняла. Не ранена, и никак по-другому не обижена. И даже не напугана - отмечаю я с изумлением. Она просто сидит в колючем сосновом молодняке – стылая и пустая. Не дрожит, не плачет, не бледнеет. Ее взгляд продавливает ствол, а пальцы стискивают шишку. Она дышит ровно, и вообще не вспоминает о короткой красочной сцене, свидетельницей которой буквально только что стала. Мы с Клеменс опоздали к спектаклю совсем немного.
Зачем получать от работодателя плату за доставленный дорогостоящий груз, если можно забрать себе сам груз? Который явно побогаче, чем плата. Большинство наемников так и рассудили, а те, кто рассудил иначе, сейчас валяются на хвойной подстилке вместе с венавийцами. Папаша не валяется здесь. У него четыре дочери, которым нужно приданое, и теперь оно у них будет знатным. Если за следующим поворотом не случится новое перераспределение имущества, и новые тела не сдобрят собой лесную подстилку. А перераспределение случится, зуб даю. Но это нам уже совсем не важно.
Клеменс стоит над мужем, испытывая горькое сожаление. Подобное сожаление она испытывает, когда массово гибнет рассада, или ячмень гниет на корню. Когда птицы выклевывают кукурузу. Община понесла потерю – очередную потерю, которых стало много с приходом плардовцев. Темные настали времена.
Тэсса продолжает отсиживаться в молодняке, и я ее больше не зову. Она больше не пуста – теперь в ее голове звучит песня. Слова растягиваются, как колбаски теста для сладких ярмарочных колечек.
Богиня смотрит, улыба-аясь,
Детей своих любя-а,
С вершин Надмирья пролива-аясь,
И ждет только тебя-а.
Это – приветственная песня, ожидающая и подзывающая. Когда в какой-то семье в Зодвинге происходят роды, ее тянут собравшиеся в доме родственницы, соседки, служанки, товарки. Проститутка-мать Тэссы плодовита, как амбарная кошка. Тэсса – старшая из ее бесчисленных детей, слушала эту песню почти каждый год. Она сбежала на улицы от этой песни, а не от самого промысла, к которому ее норовили приобщить.
Священной дверцей отворя-аясь,
Бубенчик теребя-а,
И безмятежным притворя-аясь,
Впускает Мир тебя-а.
Не знаю, кому как, а мне тяжеловато представить себе Мир, теребящий бубенчик, без глуповатого хихиканья.
Поют деревья и цветы-ы,
Поют стаи звере-ей.
Поем и мы, пой с на-ами ты,
И приходи скоре-ей.
Тэсса поет в голове, без голоса, но мне все равно хочется отойти подальше.
Звенят ручьи, звенит кирка-а,
Монетный дождь звени-ит.
Ты мал, и небогат пока-а,
Но близок твой зени-ит.
А это уже специфическое зодвингское. Монетно-трудяжное.
Богиня смотрит, улыба-аясь,
Детей своих любя-а.
Всей горной кручей отдава-аясь,
Встречает Мир тебя-а.
В этой песне 44 куплета, и многие из них повторяются по нескольку раз. Ее можно тянуть долго, а если завывать сильнее, то еще дольше. Надеюсь, малявке скоро надоест.
Клеменс, имеющая счастье не слышать распевание, меряет берег неторопливыми широкими шагами. В ее руке – длинная толстая ветка, похожая на посох отшельника. Своим посохом она легонько тычет в мягкую песчаную почву, устланную ржавой хвоей.
- Озеро может сильно разливаться в сезон дождей, - спокойно говорит она, поймав мой взгляд. – Могилы размоет.
Она четко знает свои силы – не преуменьшает их, и не преувеличивает. Без настоящей лопаты, одними подручными средствами она не выкопает полноценных могил для семерых человек. Восьмерых, если жрец не успеет. Оставить тела просто валяться на жаре она тоже не сможет – ни одно из тел. У нее сейчас много работы, но заниматься делом надо чуть дальше от озера.
