Жрец похож на медведя, которым я напугала Эйрика в верхнем Пларде, вынудив его покинуть меня. Он такой огромный, что Хальданар выглядел бы мальчишкой, поставь их рядом. На лапищах у него – длинные загибающиеся ногти, на мышцах – плотный жир, на большой круглой голове – нечесаные бурые космы. Рубаха на сутулых холмах плеч трещит по швам и расползается по ниткам. Он симпатичнее моего грузчика, но ненамного. Своими ковшеподобными пятернями, способными, наверно, выдергивать деревья с корнем, он с неправдоподобной ловкостью проделывает ювелирную работу. Вставляет тонкие стеклянные трубки в зеленоватые вены, и пускает по ним мутную жидкость из фляжковидных бутылей, закрепленных на штативах горлышками вниз. Я морщусь, ежусь, и гляжу в сторону. Пихать трубки в вены – это какое-то изощренное варварство. Люди начали делать так совсем недавно (а по понятиям сущности – только что), и мы к этому еще не привычны. Горлышки бутылей заткнуты пробками с крошечными отверстиями – жидкость через них не течет, а капает и пробирается. В тлеющем теле происходит эпичная битва растворенных воинов с охамевшим землецветом.
Тэсса продолжает отсиживаться в юных зарослях. Перед ней – нелегкий выбор – сварить утиный суп, или крабовый. Она заснула, пока сама себе пела, и живет в очередном сне о радостном быте. Ей почти всегда снится нечто подобное. Тэсса в этом плане счастливый человек – ее не посещают кошмары, не атакуют тени реальности, не морочит бессвязный бред. Она мечтает о том, чтобы иметь свой дом и заниматься в нем хозяйством, и без затей погружается в мечту, закрывая глаза. Такое у нее представление о благополучии, и сущность очага, должно быть, весьма любит ее.
Клеменс с помощью топора без рукояти, мисок и ладоней похоронила мужа и одного из стражей, а остальные пока еще ждут своей очереди. Ее лицо – в полосах земли, размазанной в жесте стирания пота, повторенном бессчетное множество раз. Клеменс копает методично и расчетливо – без импульсивной торопливости или понурой медлительности, через равные промежутки времени делая перерывы, длящиеся именно столько, сколько необходимо, чтобы и восстановиться, и не разлениться. Я бы предпочла, чтобы она не следовала схеме с неживой практичностью, а сидела со мной, морщилась, ежилась и глядела в сторону, пока жрец пилит кость специальной мелкозубчатой пилой, и может даже обнимала бы меня за плечи. Но ей не придет на ум подобный вздор. Венавийцы не понимают ласки друг к другу – всю свою ласку они отдают рассаде.
Трое наемников были направлены по трем сторонам, чтобы втрое увеличить шанс на успех, но по факту пошли все втроем. Им так было веселее. Успех, впрочем, все равно случился – вокруг Пларда немало компактных городков, и в одном из них жрец был так мил, что согласился немедленно отправиться в путь с подозрительными незнакомцами в капюшонах. Он был даже рад немедленно отправиться в путь, потому что дома маменька продолбила ему нравоучениями весь рассудок. Он давно мечтает переселиться от маменьки, но слишком бестолков в быту. Когда она уехала в Плард на праздник даров моря, который обыкновенно гуляют три дня, он чуть не помер от жажды, потому что колодезное ведро унесли в сарай, и он не смог его там найти.
«Один к пяти, - думает он, мрачно глядя на серого Эйрика, напоминающего вяленую рыбу. – И то, если рана не загниет».
Он так добросовестно пихал трубки и орудовал пилой, и выдал после этого такой пессимистичный прогноз. Мог бы и чуть больше верить в собственное мастерство! Нам он ничего не выдает. Прижигает кровоточащую культю вяленого тела, и молча хмурит медвежьи брови.
Клеменс, пошатываясь от усталости, выходит из-за деревьев с топором в руке. Топор весь в нашлепках влажной земли, Клеменс вся в растертой влажной земле. От нее тянет каким-то животным потом – даже не тянет, а прет. Вообще, несмотря на довольно грязный род деятельности, венавийцы вполне чистоплотны, так что я уповаю на то, что скоро она вымоется в озере, и выстирает в нем одежду.
Когда наемники вернулись в кончившийся лагерь, был скандал. Был очень громкий и злой скандал, и это немудрено. Пока они, как болваны, выгуливали в лесу жреца, несметные богатства уехали прочь. Более того, даже награды за работу они теперь не получат. Один капюшон в ярости ударил Клеменс по лицу, и теперь оно у нее разбито под слоем грязи. В отличие от вздутых мозолей на ладонях, это ее не беспокоит: руки в хозяйстве гораздо важнее, нежели лицо. Двое капюшонов, поругавшись и попинав пни, отправились восвояси, рассчитывая догнать наследивший обоз, а третий уселся над убитым братом, и принялся горевать. Я жду, когда он догадается помочь Клеменс с захоронением, но эта мысль пока не приходит ему в голову.
