– Да-с. Так себе обстановочка, конечно. Однако на данный момент, боюсь, это максимально доступный нам уровень комфорта. Жаль, не могу предложить тебе присесть. – Он отчего-то широко улыбается. Лиза ждет, что он сейчас зарычит, но этого не происходит. – Ты помнишь наш предыдущий разговор, Лиза?
Она стоит, опустив голову. Очень хочется сесть. Она бы сейчас села прямо на пол, но как потом вставать, если руки за спиной?
– Это было против моих планов, чтоб тебя так вот просто арестовали. Хотел поиграть подольше. Даже забыть успел, как это сладко – загнать мышку в угол, потом сделать вид, что отпускаешь, потом снова загнать. М-м.
Все, что он говорит, почти так же смешно, как чайки на потолке. Хуже уже не будет. Хуже совершенно некуда. Лиза вдруг понимает, что больше ничего не боится.
– Сенсация, – говорит она и смотрит прямо ему в лицо. – Неизвестные науке факты. Медведи питаются мышами. Видимо, им совсем нечего стало жрать. Неужели вся падаль кончилась?
Брови Владимира Сергеевича наперегонки ползут вверх к линии роста волос. Левая опережает.
– Ты как-то изменилась. Перестала быть похожа на сумасшедшую, – говорит он.
Когда терять больше нечего, слова находятся сами собой:
– Лиза никогда и не была сумасшедшей. Что бы вам там ни казалось. Но нет повода для слез. Тот факт, что вы отвратительный ублюдок, также остается неизменным.
– Не рассуждай о том, чего не понимаешь.
– Лиза понимает, что Яся – узнай она о вас правду – точно бы это не одобрила. Она знает, где вы сейчас? Или вы врете, что она знает? Наверное, она не знает. Наверное, она удивилась бы. Лиза думала, стоит ли ей рассказывать. Надо было рассказать. Знаете, кому Лиза еще рассказала бы? Родителям ваших пациентов. Ваших сладких зайцев. Всем родителям. И тем, кто на самом верху – и доверяет вам своих детей. Сложно вспомнить: это девочка или мальчик – оттуда, сверху? Если мальчик, как вам удается держать штаны надетыми? Или не удается?
Владимир Сергеевич отставляет стул подальше, долго молчит, глядя на нее в упор. Она смотрит в сторону, но все равно чувствует его взгляд. Наконец он прерывает тишину:
– Как грубо, Лиза. Стыдись. Может, сумасшедшей выглядеть перестала, но все равно – и это не изменить – выглядишь как все эти дети. Глупая. Агрессивная.
– Какие еще дети?
– Дети, которым в жизни повезло. Как редко кому.
– Повезло?
– Да нечеловечески! Ты встретила в жизни опытного взрослого, он тебя любил, оберегал, а потом вдруг всё! Связь ваша прервалась! Горькая, тревожная потеря. Такие потери калечат. Вот и тебя покалечило. Помнишь? Был в твоей жизни очень важный для тебя человек. Был-был, а потом его не стало. Исчез. Ты что, хочешь, чтоб и с другими детьми такое случилось?
– А, вы о маме. Лиза справилась. Лизе повезло еще раз. Была… Оказалось, есть еще бабушка.
– Есть бабушка, – повторяет за ней Владимир Сергеевич. – Даже забавно. Ты прямо вот уверена сейчас, что у тебя еще есть бабушка? И речь не о твоей идиотке-матери. Был еще кое-кто. Вспомни. Мужчина. Очень красивый. Добрый. Ты встречалась с ним часто, очень часто. Ты помнишь, чем вы занимались?
Владимир Сергеевич тянет ее на глубину, вот что он делает. Схватил и тащит. Лиза пытается сопротивляться, но он говорит что-то еще, потом еще что-то, и Лиза вдруг начинает вспоминать то, что вспоминать нельзя.
Изображение всплывает ошметками, обрывками, кусками. Запах свежей краски. Баночки гуаши. Перепачканные пальцы – это очень неприятно, она пытается оттереть их, но только портит платье. Платье короткое. Из-под него торчат коленки в неудобных колготках. Коленки маленькие, а кожаные туфли огромные. Кожа странная, интересная, узор на ней подобен фракталу, но только притворяется фракталом, а на деле сложен из неприятно, неустойчиво нерегулярных, тянущихся полосками, выпуклых по центру фрагментов. Пупырчатые эти туфли можно разглядывать бесконечно, тем более что очень не хочется смотреть на все остальное. Но созерцание туфель опасно, оно затягивает, заманивает чередой теней и бликов, ведет в никуда. Лизу тошнит. Сильно тошнит. Ощущения знакомые. Опять насмотрелась.
Она взмахивает рукой, и с маленького столика на пол летят сотни разноцветных квадратов, еще сырых от краски, – фиолетовая усталость, сиреневый стоп, голубая смерть. Туфли – помнит Лиза – принадлежат мужчине. Лиза знает, что ему положено доверять. Мама так велела. Мужчина очень ласков с ней, он красивый и добрый. Но почему тогда так тошнит. Лиза снова машет рукой, и туфли истаивают в воздухе. Она поднимает глаза на Владимира Сергеевича.
– Что, Лизонька, начинаешь вспоминать?
Лизонька. Лизонька. Тот, красивый, в туфлях, так ее называл. Нельзя. Не сейчас. Лиза давно решила: ни в коем случае. Только не здесь. Только не при нем.
– Помнишь его, да? Вспоминай, вспоминай, малыш! Он был с тобой добр, не так ли? Смешил тебя? Старался тебе помочь?
Нет. Ничего подобного. Не было ничего подобного. И туфли эти Лиза выдумала. Выдумала их, чтобы ни с кем не говорить. Чтобы не учить цвета. Чтобы не оставаться одной в темноте.
– Убеждаешь себя, что ничего не было?
