Потемкин многое сделал; еще больше, начав, не довел до конца. Он строил одной рукой, а другой портил или разрушал построенное. «Обширные предприятия подстрекали его деятельность; мелочные заботы его утомляли, — пишет Сегюр. — Никто не соображал с такою быстротою какой-либо план, не исполнял его так медленно и так легко не забывал. Вдруг заводил он фабрики и так же скоро оставлял их. Он всегда был готов продать то, что купил и разрушить то, что создал. Случалось, что он оставлял сочинение, касающееся политики или торговли, для какой-нибудь музыкальной пьесы или стихов и часто из легкомыслия упускал из виду дела, требующие постоянства и труда».
Эта его черта не укрылась и от Суворова, который говорил, что «Потемкину следовало только проектировать, а исполнять другим». Кстати, Потемкин был единственный человек, который, не обладая военными талантами, вмешивался в военные дела, не вызывая у Суворова презрения. Александр Васильевич ценил всех, кто проявлял внимание к солдатскому быту, а в этой области Потемкин сделал немало. Здесь взгляды светлейшего были прямо «суворовскими»: «Туалет солдатский должен быть таков, что встал и готов. Если бы можно было счесть, сколько выдано в полках за щегольство палок и сколько храбрых душ пошло от сего на тот свет! И простительно ли, что страж целости отечества удручен прихотями, происходящими от вертопрахов, а часто и от безрассудных». Как и Суворов, он не любил подделывания под прусские образцы (форму одежды каждого полка тогда определяли по своему вкусу полковые командиры) и однажды приказал находившемуся при нем караулу остричь косы и букли и вымыть голову от пудры. В 1784 году он ввел в армии удобный солдатский мундир.
Вместе с тем в управлении вверенных ему полков и губерний он оставил после себя хаос. Понятие о заслугах при нем перестало существовать — все делалось только по протекции. Авторитет офицеров упал, солдаты приучились к распущенности, потому что Потемкин имел обыкновение во всем оправдывать подчиненных и винить начальников. Светлейшего за глаза ругали, и вряд ли кто-нибудь еще, кроме Екатерины II, искренне пожалел о его смерти. Его нововведения в армии в должной мере оценили лишь 12 лет спустя, когда Павел начал их отменять.
В декабре 1791 года Турция и Россия подписали мирный договор. Россия получила Крым и Очаков с прилегающими территориями, Днестр стал пограничной рекой. «Греческий проект» Потемкина умер вместе с ним, но Россия окончательно закрепила за собой черноморское побережье.
Суворов из Финляндии ревниво следил за окончанием войны, опасаясь, что если еще раз побьют визиря, то Потемкин станет генералиссимусом; жаловался, что Репнин своими победами дает Потемкину новые силы, «так что лучше бы вовсе не было Мачина». Он даже хотел уменьшить заслуги Репнина в этом сражении: «При Мачине действовали рымникские и измаильские войска…»; охотно верил слухам, что турок было не 100, а 15 тысяч (на самом деле 70 тысяч) и что с ними не было визиря (так оно и было). Свое отношение к Мачинской победе Александр Васильевич выразил в эпиграмме, которую почему-то выдавал за перевод с английского:
Здесь и при всяком удобном случае Суворов не упускал возможности напомнить, кто на самом деле одержал главные победы в этой войне. Впрочем, пока Потемкин был жив, Александр Васильевич в пику ему держал сторону Репнина, но после смерти светлейшего перестал худо отзываться о нем. Суворов отдал должное Потемкину, почтив его память следующими словами: «Великий человек и человек великий: велик умом, велик ростом; не походил на того высокого французского посла в Лондоне, о котором канцлер Бакон сказал, что чердак обыкновенно худо меблируют».
Через месяц после окончания войны с Турцией Россия объявила войну Польше. На протяжении всей турецкой войны Польша, подстрекаемая Пруссией и Францией, сохраняла враждебный нейтралитет. В 1788 году сейм протестовал против прохода русских войск на юг через польские земли; в стране возобновились гонения на диссидентов, были случаи вынесения смертных приговоров. Реформаторская партия выработала новую конституцию (3 мая 1791 г.) — лучшую за всю историю существования Речи Посполитой: с наследственной королевской властью, с сеймом без liberum vetо, с отменой конфедераций. Екатерина II, сдерживая досаду, терпела. Даже Франция советовала Польше быть осторожней с Россией. Но поляки вспоминали недавнее бесцеремонное с ними отношение и кипели негодованием. Раздел Польши целиком приписывали проискам России.