Как всегда в мирное время, в Суворове проснулась тяга к сочинительству. Поэт Ермил Костров, переводчик Гомера, написавший эпистолу на взятие Измаила и оду в честь Суворова, перевел «Песни Оссиана, сына Фингалова» — поэтическую подделку кельтского эпоса — и прислал Суворову с посвящением. Перевод был слабый и выполненный к тому же с французского языка, но Александру Васильевичу он понравился. Суворов обменялся с поэтом стихотворными посланиями, причем Костров уподобил Суворова Фингалу, но, несмотря на это, Александр Васильевич не сравнил его с Оссианом. Перевод Кострова воодушевил Суворова к подражанию Оссиановым песням, которые были необычайно популярны в то время, соперничая с гомеровским эпосом. Правда, суворовская «песнь» была выполнена в прозе и довольно дурно. Начиналась она так: «Странствую в сих камношистых местах, пою из Оссиана. О, в каком я мраке! Пронзающий темноту луч денного светила дарит меня и т. д.», а заканчивалась призывом к «бардам» воспеть «медомлечные страны», куда Суворова должны почему-то «перенести орлы» и где бы он мог «разделить… тонкий воздух…, наполненный зефирами».
Временами он писал стихи, которые выходили у него тем хуже, чем были длиннее:
Впрочем, хорошо было уже то, что Александр Васильевич вовсе не горел желанием увидеть свои произведения в печати. Писание стихов было для него скорее составной частью хорошей рекомендации человека. Так, Хвостов, советуя ему взять к нему некоего ротмистра, перечисляет среди отличительных качеств этого офицера умение писать стихи. Напротив этого сообщения стоит отметка Суворова: «Очень рад». Суворов думал отблагодарить Кострова и колебался, выбирая: дать ли ему разом 500 рублей или назначить ежегодную пенсию в 100 рублей. В конце концов, выбрал первое. Благотворительность вообще любил и, в отличие от отца, мог быть щедр: «Добро делать следует не медля ни минуты».
Читательский интерес Александра Васильевича сосредоточился главным образом на прессе. Европейские события живо интересовали его и он тщательно изучал гамбургские, венские, берлинские, парижские, варшавские, московские, петербургские газеты и журналы.
Просить о новом назначении ему на время прискучило, Суворов смирился: «Суетствие весьма наскучило о сих материях писать и без нужды не буду; да будет воля Божия и матери отечества». Но с окончанием польской войны он вновь принимается за свое: пишет, что готов на службу «в Камчатку, в Мекку, в Мадагаскар и Япон», однако больше склоняется к переводу на юг в Херсон (это желание, видимо, и выражено в его Оссиановой «песни»).
Осуществлению суворовских намерений помогли интриги Франции в Турции, направленные против России. Ждали новой войны, и в Петербурге насчет Суворова высказывались различные мнения: «Здешние вихри — один на счет меня на Кубань, другой на Кавказ, третий в Херсон до Очакова. Я готов лучше последнее… Но бить бы мне площадь по прошлогоднему, с декорациями и конвенансами[57]. Прежде против меня был бес К. Г. А. (князь Григорий Александрович Потемкин. —
10 ноября 1792 года Александр Васильевич получил рескрипт Екатерины II: под его начало передавались войска в Екатеринославской губернии, в Крыму и вновь приобретенных землях с прежним поручением укреплять границы. Хотя Суворов лишь менял одни постройки на другие, но уезжал из Финляндии с радостью — более скучного места не видывал.
Душе свободной… грозит опасность стать слишком дерзкой, если благородная доброжелательность не восстановит в ней нравственного равновесия.
Суворов поехал на юг через Петербург. Задержавшись здесь на несколько дней, он увидел, что его ожидания не сбылись: клевета против него широко распространилась. Безбородко был против его назначения на турецкую границу и докладывал императрице, что Суворов-де всех изнурит работами и разгонит госпиталя, как в Финляндии, а Турчанинову будет писать одними загадками. Екатерина II в целом не верила слухам, но сочла необходимым сопроводить Суворова рескриптом: солдат употреблять на работах без изнурения и госпиталей отнюдь не уничтожать.