Александр Васильевич, видимо, считал неуважением отвечать поэтам прозой, поэтому рискнул отослать стихи и Державину. В них он все похвалы на свой счет относил к Екатерине II, причем делал это весьма неумеренно, как было принято в то время, так что даже открыл новые причины астрономических и атмосферных явлений:
Варшавский магистрат поднес Суворову в Екатеринин день (24 ноября) эмалированную табакерку с лаврами из бриллиантов, датой штурма Праги и надписью по-польски: «Варшава своему избавителю» (подразумевался приказ Суворова разрушить мост через Вислу, спасший город от разрушения).
За пределами Польши победы Суворова также произвели огромное впечатление. Русский посол в Вене граф Разумовский писал Александру Васильевичу, что все солдаты в мире завидуют его подчиненным, а все монархи Европы были бы рады вверить ему свои армии (через пять лет эти слова подтвердились полностью). Турция объявила о полном невмешательстве в дальнейшее разрешение польских дел. Германские газеты, разумея войну с Францией, писали, что там, где раньше было недостаточно 60-тысячного войска, теперь было бы довольно 30 тысяч солдат во главе с Суворовым. В то же время польские эмигранты, рассеянные по Европе, помогали утверждению мнения о Суворове, как о свирепом гунне, побеждающем без всякого военного искусства, одним пролитием крови. Они не стеснялись распускать слухи о том, что после взятия Праги он якобы приказал отрубить кисти рук у 6 тысяч шляхтичей и перевешал 12 тысяч человек. В результате один из французских военных авторов, например, отзывался о Суворове так: «Знаменитый своими победами в Турции и жестокостями в Польше». Но даже и такая слава косвенным образом шла на пользу его военной репутации: больше ни одна крепость в Европе не считала себя «неприступной», если рядом с ней находился Суворов.
После капитуляции Варшавы и разоружения польских войск Суворов на время оказался как бы военным наместником Польши. В Петербурге никак не ожидали столь быстрого окончания войны и не успели снабдить Александра Васильевича политическими инструкциями. Поэтому он пользовался своей властью, исходя из собственных соображений о скорейшем восстановлении порядка. В этих целях он провозгласил именем Екатерины II амнистию всем участникам восстания, настоял на переходе к России всего военного имущества Польши и не препятствовал восстановлению дореволюционного правительства.
Однако 21 ноября Суворов получил инструкции от императрицы, которые перечеркивали одни его распоряжения и дополняли другие. Екатерина II требовала: преследовать и арестовывать инсургентов, главных деятелей революции и членов Верховного совета; оставить русские войска зимовать в Польше, сомкнувшись с австрийцами; короля лишить власти и отослать в Гродно; взять «сильную» контрибуцию с Варшавы и передать в казну помимо военного имущества еще и публичную библиотеку Залуского и все государственные архивы; оставить управление в руках русских властей; Варшаву на зиму передать пруссакам или оставить на произвол судьбы (т. е. не снабжать продовольствием). Окончательная участь Польши выносилась на рассмотрение трех монархов-союзников: российской императрицы, австрийского императора и прусского короля. В Петербурге, Вене и Берлине уже готовился окончательный раздел Польши, о чем Суворов не имел ни малейшего понятия, когда отдавал свои распоряжения.
Полученные инструкции не обескуражили Александра Васильевича. Он отвечал на их пункты так: инсургентам уже объявлена амнистия именем императрицы и с них взяты реверсы (подписи), что они будут жить спокойно; руководители революции будут направлены в Петербург, но он, Суворов, обнадежил их помилованием; Варшава и весь край оскудел, поэтому контрибуцию на них он не наложил; городской магистрат действует под русским контролем; военное имущество, библиотека и архив вывозятся; зимовать армия остается на месте, поскольку отход уже представляется затруднительным.