Суворов — от победы к победе полностью

Таким образом, Александр Васильевич попытался сохранить свои прежние распоряжения, и тем самым честь своего слова, сообразуясь с новыми указаниями. В Петербурге, видя уступчивость Суворова, поуспокоились, сойдясь на том, что новый фельдмаршал «не нашелся» вовремя. Все же Хвостов предостерег его: «Теперь по положению нашему, наиболее надлежит со всех сторон ожидать сквозных ветров». Действительно, вскоре в столице заговорили о том, что Польша не усмирена, наводнена ускользнувшими бунтовщиками, что австрийцы действуют против нас из Галиции и что Суворов уже слишком много напортил, чтобы можно было сделанное им исправить. Один из государственных деятелей писал Безбородко: «Все чувствуют ошибку Суворова, что он с Варшавы не взял большой контрибуции; но не хотят его в этом исправить, из смеха достойного уважения к тем обещаниям, какие он дал злейшим полякам о забвении прошедшего и о неприкосновенности ни к их лицам, ни к их имениям». Таково было мнение многих влиятельных людей о гарантиях, данных именем императрицы! Сам канцлер, разделяя суть обвинений против Суворова, не позволял себе считать данные им гарантии «достойными смеха», но не переставал напоминать Екатерине II, что «горячка в поляках действовать не перестает», что Варшава продолжает оставаться «мятежным гнездом» и что следует «только того и ждать, что вспыхнет огонь».

В сущности, вся опасность сводилась к тому, что Юзеф Понятовский свободно жил в Варшаве, ходил без орденов в «революционном» плаще и угощал на свои средства многих бывших офицеров-инсургентов. А вся вина Суворова заключалась в том, что именно он позаботился о таком эпилоге польской революции. Александр Васильевич и после указа Екатерины II воздерживался от широких арестов. В Петербург были отосланы только Вавржецкий, Потоцкий и еще несколько руководителей восстания, да перед этим Костюшко, его секретарь и двое адъютантов. Одновременно Суворов предложил Зубову принять в русскую службу многих офицеров бывшей польской армии, «весьма достойных людей, не имеющих пропитания». Когда решение этого дела затянулось, Александр Васильевич напомнил: «Безхлебные офицеры инсургентов здесь площади бьют, весьма должно этим разрешением ускорить, за то они мною недовольны» — недурное признание для свирепого гунна! Канцелярия Зубова была завалена так же огромным количеством прошений, подписанных Суворовым, о возвращении имущества участникам восстания и их семьям. Новый варшавский комендант Орловский призывал Костюшко утешаться в Петербурге «тем великодушием и мягкостью, с которыми победитель относится, насколько может, к побежденным».

Суворов с уверенностью доносил Зубову: «Если бы прусский король вздумал предпринять что-либо против России, то большая часть жителей [Польши] употребит оружие в нашу пользу».

С особой симпатией Александр Васильевич относился к польскому королю, по отношению к которому не позволил себе ни одной шокирующей причуды. Единственный забавный случай произошел, когда Станислав-Август, желая отблагодарить Суворова за мягкость и великодушие, объявил, что посетит его. Александр Васильевич захлопотал о том, чтобы встретить короля с подобающим почетом. Дежурному генералу было велено составить церемонию приема. Согласно ей дежурные адъютанты должны были встретить короля у кареты, дежурный генерал — у лестницы, а Суворов — возле приемной. Но когда карета короля подъехала к подъезду, Александр Васильевич, забыв от волнения о церемониале, бросился вниз без шляпы и шпаги и начал принимать выходящего Станислава-Августа под руки. Вдруг он спохватился: «Да ведь по церемониалу мне не здесь следует быть! Простите, ваше величество, я так почитаю священную особу вашу, что забылся».

Лишение Станислава-Августа престола Суворов глубоко переживал вместе с ним и, провожая короля в Гродно, не смог удержаться от слез.

Среди важных поручений Екатерины II Суворову было распоряжение вывезти в Россию библиотеку графа Залуского. Эта библиотека, насчитывающая больше 250 тысяч томов, была учреждена Залуским для публичного пользования. Ее ценность была так велика, что в 1752 году папа Бенедикт XIV издал буллу, в которой грозил отлучением всякому, кто осмелится что-либо похитить из библиотеки. Суворов позаботился о сохранении книг в дороге: на их перевозку было истрачено 30 тысяч рублей. Библиотека Залуского послужила основанием Императорской публичной библиотеки в Петербурге. Таким образом, почин в организованном массовом вывозе культурного достояния побежденных народов, обычно приписываемый Наполеону времен его итальянских кампаний, принадлежит на самом деле венценосному адресату Вольтера.