28 октября было выполнено требование разоружения населения и возвращения русских пленных. Разоружение войск король брал на себя, оговорив право оставить оружие у 1000 гвардейцев, а в городе — у 300 полицейских. Переговоры заканчивались в полном согласии, почти дружелюбно. Восстановилось сообщение с Прагой. Суворов в знак доверия отпустил пленного генерала Геслера в Варшаву к семейству. По войскам был зачитан приказ на следующий день вступить в Варшаву: идти с незаряженным оружием, тихо; если будут выстрелы из домов, не отвечать (Буксгевден все-таки тайком от Суворова велел своей колонне зарядить ружья; к счастью, солдатам не пришлось ими воспользоваться). Части, бывшие с генералом Игельстромом в дни избиения русских, оставались в Праге.
Вавржецкий в ночь на 29 октября уехал, увозя с собой золотые слитки на 157 тысяч злотых. В восьмом часу утра русские со знаменами и музыкой вступили на восстановленный мост. Войска сияли, как на параде, и даже у казаков Исаева, по словам очевидца, «лошади были против обыкновения вычищены». Суворов в своей ежедневной кавалерийской форме — белом кителе и легкой каске, без орденов и знаков отличий ехал со свитой вслед за колонной Буксгевдена, шедшей первой. На варшавской стороне моста магистрат, облаченный в черные церемониальные платья, встретил Суворова хлебом-солью и ключами от города на бархатной подушке. Александр Васильевич поцеловал ключи и громко поблагодарил Бога за то, что Варшава куплена не такой дорогой ценой, как Прага. Затем он обнял всех членов магистрата и пожал им руки.
В Варшаве народ высыпал на улицы, все окна в домах по пути следования русских войск были открыты, и из них выглядывали любопытные. Отовсюду неслись виваты Екатерине II и Суворову вперемешку с негодующими криками патриотов. Но враждебных действий не было — все революционеры накануне выехали из города. Напротив кафедрального собора Суворов совершил короткую молитву и поехал дальше к месту расквартирования полков. Александру Васильевичу отвели лучший дом рядом с помещениями, отданными под казармы для русской армии. В тот же день магистрат представил ему освобожденных пленных: 500 пруссаков, 80 австрийцев и 1376 русских (в их числе 3 высших дипломатических чиновника и 3 генералов). Австрийцы и пруссаки все еще были в оковах. Пленные в слезах падали перед Суворовым на колени и благодарили за спасение.
Наутро Суворова ждала аудиенция у короля. Александр Васильевич явился во дворец в полной форме, со всеми орденскими знаками. Станислав-Август принял его очень любезно, заключил в объятия и провел в кабинет, где они беседовали с глазу на глаз около часа. Суворов подтвердил свое требование, чтобы все польские войска, которых он называл не иначе как бунтовщиками, немедленно сложили оружие. В ответ на вопрос о гарантиях Александр Васильевич продекламировал стих Ломоносова:
Во всех вопросах полной и окончательной капитуляции Варшавы Суворов был непреклонен. Но когда Станислав-Август немного виновато попросил освободить одного польского офицера, который некогда состоял у него в пажах, Александр Васильевич почувствовал жалость к несчастному королю и предложил освободить по выбору его величества 100 или даже 200 человек. Видя удивление короля, Суворов, улыбаясь, увеличил цифру до 500 человек. Станислав-Август тотчас послал своего адъютанта, который в тот же день освободил 300 офицеров и 200 унтер-офицеров.
Польские части, разбросанные окрест Варшавы, начали разбредаться и складывать оружие. Суворов приказывал Ферзену и Денисову: «А кто сдается, тому згода, пардон, если же сдается до атаки, то и вольность, и вообще с капитулирующими поступать весьма ласково и дружелюбно»; в случае отказа сдаться он предписывал истреблять бунтовщиков совершенно, настигая и побивая их без остатка. Из крупных группировок под ружьем оставались только отряды Домбровского и Вавржецкого. Домбровский вынашивал планы какого-то нового исхода: он предлагал Вавржецкому, объединив силы и захватив короля, пробиваться во Францию, где бы эти 40 тысяч поляков (цифра была преувеличена, их совместные силы не превышали 25–30 тысяч) представляли собой всю нацию. Вавржецкий отвечал, что поддерживает этот план, но не видит путей к его осуществлению и продолжал отступать в Пруссию с 14 тысячами человек. 7-тысячный корпус Ферзена гнался за ним по пятам. Заслоны, выставляемые Вавржецким, переходили к русским; за 9–10 дней его отряд растаял до 2 тысяч человек. 7 ноября Вавржецкий сложил оружие. Домбровский выполнил свое намерение уйти во Францию, где на деньги Директории начал формировать из эмигрантов польский легион. Ему еще предстояло встретиться с Суворовым через пять лет.