17 ноября Суворов донес Румянцеву: «Виват великая Екатерина, все кончено; сиятельнейший граф, Польша обезоружена». Летом Александр Васильевич говорил, что покончит с восстанием за сорок дней: если не считать 29 дней, потерянных им не по своей вине в Бресте, то окажется, что взятие Праги приходится на 42-й день его выступления из Херсона, а сдача Вавржецкого на 55-й.
Почти все сдавшиеся польские солдаты и офицеры были отпущены под честное слово. До 1 декабря русскими властями было выдано 29 500 паспортов (среди явившихся за паспортами было 18 генералов); еще 2500 паспортов получили ополченцы.
Варшавские ключи и хлеб-соль были отосланы Суворовым в Петербург. Екатерина II отщипнула один кусочек сама и собственноручно поднесла другой Наташе Суворовой. На праздничном обеде было объявлено о возведении ее отца в звание фельдмаршала. Здоровье Суворова пили стоя при 201 пушечном выстреле. Его племянник А. Горчаков повез в Варшаву фельдмаршальский жезл в 15 тысяч рублей и алмазный бант на шляпу за Крупчицы и Брест. В сопроводительном письме Екатерины II говорилось, что Суворов сам, в обход старшинства, своими победами произвел себя в фельдмаршалы. Александру Васильевичу было также пожаловано одно из столовых имений польского короля — Кобринский Ключ с 7 тысячами душ, что увеличило состояние Суворова сразу втрое.
Суворов не скрывал радости. Во всех его имениях велено было отслужить благодарственный молебен. Получение фельдмаршальского жезла, который Александр Васильевич в письмах как-то суеверно обозначал одной буквой «ж», Суворов ознаменовал весьма живописной причудой. В храме, где должно было состояться освящение жезла, он приказал расставить в линию с интервалами несколько стульев. Суворов прибыл в церковь в своей белой куртке и без знаков отличия. Подойдя к стульям, он стал перепрыгивать через них, приговаривая: «Репнина обошел», «Салтыкова обошел», «Прозоровского обошел», — пока не поименовал всех генерал-аншефов, бывших старше его. После этого стулья вынесли, Александр Васильевич переоделся в новый фельдмаршальский мундир и велел начать молебен. В этот же день освятили и ордена Красного Орла и большого Черного Орла, пожалованные ему прусским королем, как свидетельство его «ненарушимого уважения и особенного почтения, хотя Суворов не нуждается в этих орденах для возвышения своей славы и конечно их не ищет». Австрийский император прислал свой портрет, украшенный алмазами, и рескрипт, в котором называл австрийских солдат «старыми учениками и товарищами по оружию» Суворова.
Слава суворовского имени распространилась и на его окружение — родственников, сотрудников и даже курьеров: они повсюду принимались, как почетные лица. По замечанию Суворова, с ними обращались, «как с Дон-Кихотами или оракулами». При этом Александр Васильевич все же не забывал нахваливать своих протеже. Екатерина II в письме Гримму язвила по этому поводу: «Граф двух империй расхваливает одного инженерного поручика, который, по его словам, составлял планы атак Измаила и Праги, а он, фельдмаршал, только выполнил их, вот и все. Молодому человеку 24–25 лет; зовут его Глухов».
При всем том Суворов не преминул заметить: «Щедро меня за Лодомирию, Галицию и Краков в князе Платоне Зубове наградили». Действительно, львиная доля императорских милостей досталась фавориту — одни только имения, подаренные ему в Польше, составляли 13 тысяч душ. Суворова поздравляли за взятие Праги, а Зубова — за победоносное завершение войны. Даже Румянцев в письме Зубову называл его главным виновником побед.
Среди высшего генералитета и влиятельных вельмож назначение Суворова фельдмаршалом вызвало неудовольствие и обиды. Н. Салтыков считал, что с Суворова достаточно было бы генерал-адъютантства; Морков (член коллегии иностранных дел) вообще находил любые награды неуместными, так как, по его мнению, всякий подданный должен считать наградой употребление себя в дело («себя он исключает из этого правила», — говорил Безбородко). Князь В.В. Долгоруков и граф И.П. Салтыков выразили свое несогласие, подав в отставку.
Зато гордость и восторг остальной России были неподдельными. Для военных и гражданских, мужчин и женщин, молодых и стариков Суворов являлся «предметом восхищений и благословений, заочно и лично» (Д. Давыдов). Ежедневно в Варшаву приходили десятки писем, поздравлений, благодарственных адресов на его имя. Одним из первых и усерднейших почитателей Суворова и тут оказался Ермил Костров, вдохновленный взятием Праги на новую эпистолу в честь героя. Александр Васильевич был тронут и выслал ему в знак благодарности 1000 рублей и стихотворный ответ, в котором, не моргнув глазом, заключил:
Среди множества писем было и особенно дорогое — послание от Державина с четверостишием: