Неудачей и убытками закончился и опыт передачи управления Кобрина в руки отставных офицеров. Вообще все суворовские поместья всегда управлялись его бывшими сослуживцами, и большей частью неплохо. Правда, и раньше случались промахи из-за того, что Александр Васильевич не утруждал себя контролем за управляющими, подобно тому, как попустительствовал своим адъютантам, но на этот раз результаты были просто катастрофическими. Кобринские офицеры бездельничали, жили на счет Суворова и бессовестно воровали. Многие другие, соблазненные их примером, осаждали Суворова и даже Прохора просьбами о наделении деревнями. Злые языки утверждали, что кое-кто и преуспел в этом. Так, некто, дав Прохору взятку в тысячу рублей, добился дарственной на деревни с годовым доходом в две тысячи. Кобринскими доходами кормился и воспитатель Аркадия Сион. Во время его приездов в Кобрин у него за обеденным столом сидело ежедневно до 130 человек и 60 проживало в доме, — все это за счет Суворова. Только после одного из его приездов опустел винный погреб на 300 рублей и остался долг на 500. Поскольку Суворов не мог пресечь разбой личным вмешательством, ему пришлось выкупить назад подаренные деревни за 30 тысяч рублей.
В феврале 1798 года Суворов отпустил отставных солдат; его уединение стало еще глуше и безжизненнее. Неожиданно 14 февраля мертвая тишина занесенной снегом избы была нарушена приездом племянника, подполковника А. Горчакова, исправлявшего должность флигель-адъютанта при Павле I. Горчаков привез с собой высочайшее разрешение-приказание Суворову ехать в Петербург. Царь хотел дать ему возможность повиниться, сделать первый шаг по выходу из этого трудного для обоих положения. Отправляя Горчакова к дяде, Павел наставлял его: «Сказать ему от меня, что, если было что от него мне, я сего не помню; что может он ехать сюда, где, надеюсь, не будет повода подавать своим поведением к наималейшему недоразумению». Одновременно царь снимал надзор над фельдмаршалом. Александр Васильевич оказался прав, пророча Николеву награды за шпионство; не ошибся и Николев, напрашиваясь на эту работу: наблюдение над Суворовым открыло ему карьеру, которую он не сделал службой. Николев был отозван в Москву, где ему пожаловали 5 тысяч рублей и сразу три чина. В дальнейшем он использовался по следственным делам, и хотя не проявлял особенной свирепости, признавался: «Все меня боятся и от меня бегают» — слава суворовского цербера осталась за ним на всю жизнь.
Суворов выслушал племянника равнодушно, и ехать в Петербург отказался. Горчаков, привыкший к характеру Александра Васильевича, настаивал, говоря, что отказ может окончательно вывести императора из себя. В конце концов, Суворов согласился, но поставил условие, что по старости и болезням поедет не иначе как на долгих, проселочными дорогами. Горчаков ужаснулся — ехать надо срочно, а на почтовых пути-то — двое суток! Но Суворов был непреклонен. Горчаков, благодаря Бога и за это, поспешил назад в Петербург; он знал, что Павел с нетерпением ждет его.
Царь встретил Горчакова вопросом: «А что, приедет граф?» — и потребовал определить время приезда хоть приблизительно. Горчаков, проклиная про себя и дядюшку, и долгих, назвал дату по своему усмотрению. Суворов, однако, к этому сроку не поспел и приехал вечером следующего дня. Горчаков сразу же бросился к Павлу, который к тому времени уже был в постели; царь объявил, что примет фельдмаршала утром. Так как Суворов был отставлен от службы без мундира, то Горчаков спросил, в какой ему быть форме. Павел ответил, что в общей армейской.
Суворов с собою мундира не взял, поэтому оделся в форму племянника: мундир девятнадцатилетнего юноши пришелся ему как раз впору. В 9 часов утра он был во дворце. Вернувшись с прогулки, Павел тотчас осведомился у Горчакова, здесь ли его дядя. Узнав, что Суворов ждет его, царь вышел в приемную, взял Александра Васильевича под руку и провел в кабинет. Они разговаривали больше часа, потом оба отправились к разводу.
Пока все шло, кажется, гладко, хотя Суворов, дожидаясь начала развода, чудачил — подшучивал над гардемарином Кутайсовым, крещеным турчонком, будущим графом, заговаривая с ним по-турецки. Но сам развод не обошелся без неприятностей. Желая показать расположение к Суворову, Павел проводил батальонное учение не как обычно, а скорым шагом в атаку. Суворова, однако, это не подкупило. Он отворачивался от проходивших взводов, чему-то посмеивался, подтрунивал над окружающими и всячески демонстрировал свое невнимание. Время от времени он подходил к Горчакову и говорил: «Нет, не могу более, уйду». Тот уговаривал его остаться, но Суворов продолжал охать: «Нет, не могу, брюхо болит» — и все-таки уехал, не дождавшись конца развода.