Павел смолчал, но по дороге назад подозвал к себе Горчакова. Царь был взволнован; он пересказал Горчакову свой разговор с Суворовым в кабинете. Павел делал фельдмаршалу намеки с целью убедить проситься вновь на службу, но без успеха; Суворов вспоминал Измаил, длинно рассказывал про штурм, а когда царь наводил речь на свое, Суворов переходил к штурму Праги. Теперь вот это поведение на разводе…
— Извольте, сударь, ехать к вашему дяде, спросите у него самого объяснение его поступков и тотчас же привезите мне ответ; до тех пор я за стол не сяду, — приказал Павел Горчакову.
Горчаков помчался к Хвостову, у которого остановился Суворов, и нашел Александра Васильевича лежащим на диване в нижнем белье. Выслушав племянника, Суворов раздраженно ответил, что вступит в службу не иначе, как с полной властью екатерининского времени, с правом награждать, производить в чины до полковника, увольнять в отпуск и проч. В противном случае он возвратится в деревню.
Горчаков сказал, что не может передать такой ответ государю.
— Передавай, что хочешь, а я от своего не отступлюсь, — насупился Суворов.
Горчаков вернулся к Павлу и сказал, что дядя был слишком смущен в высочайшем присутствии, не помнит хорошо, что говорил, крайне огорчен произошедшей неловкостью и т. д. и что он с радостью подчинится монаршей воле о поступлении в службу, если будет на то высочайшее соизволение. Но смущение самого Горчакова выдавало его, и Павел пригрозил, что отвечать будет именно он, если не сумеет вразумить дядю.
Павел еще не раз приглашал Суворова к столу и на развод и возобновлял разговор на прежнюю тему, но слышал в ответ уклончивые сетования на старость и болезни. К тому же Суворов не переставал «блажить» и в присутствии царя высмеивать новые армейские порядки. При посадке в карету находил большое неудобство в прицепленной сзади наискось шпаге, из-за чего запирал одну дверцу, обходил карету, пытался втиснуться в другую дверцу, но безуспешно; иногда усаживался подобным образом добрых четверть часа, и все это с самым серьезным видом. На разводе делал вид, что не может справиться со своей плоской шляпой: снимая с головы, хватался за полы руками и в конце концов ронял ее к ногам сумрачно смотревшего государя. Во время прохождения батальона — верх беспорядка! — бегал и суетился между маршировавшими взводами, выражая на лице недоумение и удивление, бормотал что-то под нос и крестился. На вопрос Павла, что он делает, отвечал, что читает молитву: «Да будет воля Твоя». После этого в полках был зачитан высочайший приказ о сохранении благочиния на разводах, но имени Суворова не упоминалось.
После каждой новой выходки Павел грозно требовал от Горчакова объяснений. Тот уныло ехал к дяде и привозил царю вымышленные ответы. Павел переламывал себя и вновь оказывал Суворову величайшие знаки снисходительности и сдержанности, но все больше недоумевал.
А дело объяснялось тем, что Суворов был, по словам П.В. Анненкова, «живым остатком екатерининского века, сохранившим от него, при критическом отношении ко многим темным его сторонам, одно существенное его предание, именно учение о праве главы избранной дворянской фамилии понимать службу государству и свои обязанности перед ним так же, как честь и доблесть своего звания, независимо от каких-либо посторонних требований и внушений…», одним из «гордых и свободных умов, воспитанных на… доктринах личного, унаследованного права судить явления жизни по собственному кодексу и не признавать обязательности никакого мнения или порядка идей, которые выработались без их прямого участия и согласия», что, однако, вовсе не мешало ему «быть очень твердым и подчас суровым истолкователем личной своей воли с другими». Эпоха фаворитизма и раболепия не обломала его жесткий, независимый характер; права диктовать себе условия Суворов не оставил даже монархам. Он жил для войны и не желал размениваться на парады.
Его пребывание в Петербурге становилось все бесцельнее и скучнее. Наконец Александр Васильевич прямо попросил у Павла разрешения вернуться в деревню. Царь выслушал Суворова с явным неудовольствием, но разрешение дал. Суворов поцеловал ему руку и в тот же день уехал. Деревня представлялась ему предпочтительнее столицы, где осмеивалось все то, что ему было дорого.
В Кончанском Суворов первое время блаженствовал: петербургские впечатления были еще свежи, а надзора за ним не было. Александр Васильевич с наслаждением ездил в гости и принимал у себя. К хозяйственным делам рвения не проявлял, интересовался только строительством нового дома, светелок на горе Дубиха и беседок в фруктовом саду. На радостях увеличил расходы на содержание дворовых людей, взялся учить их детей грамоте. Отцу Прохора назначил ежегодную пенсию 100 рублей, самому камердинеру дал много больше и пообещал вольную после своей смерти. Так привык к своему Прошке, что, несмотря на грубость и пьянство, никак не решался его заменить.