В Асти в переписку с Суворовым вступил сардинский король Карл-Эммануил. Принося благодарность за возвращенный трон, король называл Суворова «бессмертным» и просился вместе с братьями служить под его знамена. Александру Васильевичу была пожалован титул великого маршала пьемонтского и гранда королевства с потомственным титулом принца и кузена короля; письма Карла-Эммануила заканчивались подписью: «Votre tres-affectionne cousine»[73]. Прошка был пожалован двумя сардинскими медалями за сохранение здоровья королевского «кузена». Но Франц II приказал повременить с возвращением короля.
По всей Европе печатались бесчисленные гравюры с портретов русского фельдмаршала. Суворов достиг той ступени славы, когда его именем назывались пироги, шляпы, прически, салаты. Он потерял в глазах людей реальные черты и превратился в живую легенду. В Англии, где были весьма довольны тем, что на континенте умеют побеждать не только французы, имя Суворова не сходило с газетных полос, биографические статьи были полны вздором о его странностях — англичане знают толк в эксцентриках. Даже карикатуристы уродовали его черты с самыми лестными намерениями: на одном рисунке Суворов изображен в виде маленького, коренастого человека с огромной пастью, из которой торчат руки, ноги, головы, ружья французских солдат; он втыкает вилку в толпу пеших и конных французов и нанизывает их сразу по дюжине. На другом он, спокойно покуривая трубку, ведет в Россию всех пятерых членов Директории, на чьих лицах написаны ужас и смятение. По словам русского посла в Лондоне С.Р. Воронцова, Суворов и Нельсон были «идолами английской нации, и их здоровье пили ежедневно в дворцах, в тавернах, в хижинах», причем, за Суворова пили сразу после здравицы в честь короля.
В России его слава достигла апогея. Все награды Павла казались обществу недостаточными. По рукам ходил рисунок ордена, будто бы задуманного специально для Суворова; рисунок этот продавали по 25 копеек за экземпляр.
Во Франции имя Суворова у одних вызывало ужас и брань, другие были не прочь заключить пари: сколько дней нужно Суворову для занятия Парижа. Французские солдаты относились к нему с уважением, которому не мешали даже слухи о «кровожадности» пожирателя турок и поляков. Это, скорее, поднимало его в их глазах.
Время, проведенное в Асти, Александр Васильевич делил между обучением армии и работой в кабинете. У него было много посетителей, преимущественно родовитых английских туристов, специально приехавших взглянуть на знаменитость. Суворов уделял им время обычно за столом и даже переносил ради них обед с 8 на 9 часов утра, говоря, что того требуют приличия, так как англичане садятся обедать позже других европейцев. Несмотря на эту любезность, ел за обедом только сам хозяин, гости предпочитали воздерживаться из-за грубости блюд. Обед был для Александра Васильевича отдыхом и развлечением и затягивался иногда часа на три. Беседовали о литературе, политике, военном деле. Суворов не забывал потчевать своих гостей и причудами — это тоже входило в программу развлечений: приказывал обносить водкой того, кто после «Отче наш» забывал сказать «аминь», декламировал финские песни, насмехался над «учеными» генералами. К концу разговора Суворов частенько начинал по-стариковски дремать, и тогда адъютант на ухо напоминал ему, что пора вставать из-за стола, или Прохор запросто толкал европейскую знаменитость в бок:
— Пора, сударь, спать.
Вообще в Италии Суворов окончательно перестал стеснять себя в приличиях, его чудачества сплошь и рядом оборачивались непристойностью и распущенностью. Он часто появлялся в окне в исподнем; заставлял Меласа по два часа слушать рассказы о русской масленице, блинах, произносить трудные русские слова или учил старика уму-разуму на примере своего боевого опыта. Мелас хлопал глазами, пыхтел, потел и вырывался от Суворова, как после пытки, говоря, что русский фельдмаршал подавляет его гордыней, на которую, впрочем, имеет право. В разговоре с лордом Бентинком Суворов все время подтягивал якобы сползающие чулки. Лорд оказался непонятливым, и тогда один из адъютантов Суворова прямо сказал, что фельдмаршал желал бы получить орден Подвязки. Принимая одного молодого чиновника, приехавшего с поручением закупить для армии сапоги, Суворов бросился ему на шею:
— Иди спасать Европу!
Некий 85-летний маркиз, посетивший ставку Суворова, был встречен чрезвычайно почтительно: Александр Васильевич усадил его в кресло, называл «папенькой» и пояснял окружающим, что юность должна чтить маститую старость. Состоявший при Суворове биограф Фукс как-то сказал ему, что не желал бы попасть под неприятельский огонь.
— Не бойся ничего, держись только около меня, я ведь сам трус, — ответил Александр Васильевич.
Но в кабинете во время работы все его чудачества как рукой снимало, и лишь одно немогузнайство могло вывести Суворова из себя.