31 августа сдался гарнизон Торбоны, удерживавший Суворова в Италии, и в тот же день русские войска выступили по направлению к Сен-Готарду. На марш поднимались в два часа ночи, в 10 часов утра на привале солдаты находили готовую кашу и отдыхали до трех-четырех часов пополудни, пока не спадала жара; потом вновь шли до десяти часов вечера и располагались на ночлег, где их опять уже ждали кашевары. Армия была облегчена до пределов возможного, с собой брали только вьюки и узелки с провизией. Но солдаты и офицеры, приученные в Турции и Польше к большим обозам, подчинялись этому неохотно и хитрили. Так, по приказу Суворова жены офицеров должны были остаться в Италии, однако многие из них переодевались в мужскую одежду и шли с мужьями, прячась от главнокомандующего.
Прощаясь с австрийцами, Суворов забыл старые обиды. В его приказе по армии говорилось: «Никогда не забуду храбрых австрийцев, которые почтили меня своею доверенностью и любовью; воинов победоносных, сделавших и меня победителем». Обняв Меласа, Александр Васильевич прослезился. Его чувства были искренни. Уже после швейцарского похода он писал к графу Воронцову в Лондон: «На австрийские войска я не имею причины жаловаться, потому что… способствовали они многим успехам… и все они имели ко мне привязанность». Однако добавил: «Наши — нельзя лучше».
Военные результаты итальянской кампании Суворов с горечью признавал неудовлетворительными, хотя, может быть, преувеличивал неуспех. Будущее сулило еще большие неприятности. Александр Васильевич тайно делился своими сомнениями с Хвостовым: «Не ручаюсь, как пройду чрез горло сильного неприятеля» — и предвидел, что «Массена не будет нас ожидать и устремится на Корсакова, потом на Конде».
Ветераны суворовской армии находили, что Суворов изменился в лице и постоянно погружен в думы. А. Горчаков сообщал Хвостову: фельдмаршал слаб и едва ходит. Мало кто понимал, что поход, грозивший любому другому военачальнику просто большей степенью риска, для Суворова мог стать концом его репутации непобедимого полководца. Он еще не знал, что впереди его ждет единственное в жизни отступление, которое обессмертит его имя, но был готов ко всему и внутренне сосредоточивался: «Геройство побеждает храбрость, терпение — скорость, рассудок — ум, труд — лень, история — газеты». Суворов намеревался и на этот раз «повелевать» счастьем.
Внимание всей Европы было приковано к небольшому русскому корпусу, направляющемуся к подошвам Альп. Очень многие задавали себе тот же вопрос, что и Гримм (русский резидент в Брауншвейге): «Я не знаю, чем все это кончится, что с нами будет; но я спрашиваю: сколько французская Директория платит за все это и кому именно?»
Силы сторон теперь распределились следующим образом. На Рейне 44-тысячной армии эрцгерцога Карла противостояли 50 тысяч солдат Моро, большинство из которых было разбросано по крепостям. В Северной Италии находился Мелас с 85 тысячами австрийцев и 50-тысячная французская армия Шампионне. Под Цюрихом стояли 24-тысячный русский корпус Римского-Корсакова и 5 тысяч эмигрантов Конде. С другой стороны Цюрихского озера расположился 22-тысячный австрийский корпус Готца, оставленный эрцгерцогом для поддержки русских. Швейцарская армия Массены насчитывала больше 84 тысяч человек, которые, однако, были сильно растянуты. И наконец, под началом у Суворова состояла 21 тысяча солдат. Таким образом, после соединения с Корсаковым он мог рассчитывать на 50 тысяч человек. С этими силами его посылали на Париж!
Суворов решил идти к Цюриху через Сен-Готард, предпочитая, как всегда, кратчайший путь, а Римскому-Корсакову приказал атаковать французов на реке Лиммате, вдоль которой они протянулись. В письме к Готце Александр Васильевич обосновывал свое решение тем, что «истинное правило военного искусства — прямо напасть на противника с самой чувствительной стороны, а не сходиться, робко пробираясь окольными дорогами, чрез это самое атака делается многосложною, тогда как дело может быть решено прямым, смелым наступлением». В связи с этим его войска взяли с собой только 7-дневный запас провианта, рассчитывая в дальнейшем получать его через Римского-Корсакова. Однако на этот раз Суворов ошибся, приняв длинное за короткое, сложное за простое. В его расчете сказывались полное незнание топографии будущего театра военных действий, а также недооценка противника, которому отводилась пассивная, оборонительная роль. Одни историки обвиняют в этом самого Суворова, другие (и их большинство) — австрийцев, поскольку они, прекрасно зная местность, тем не менее предложили русским идти через Сен-Готард. Римский-Корсаков позже уверял, что диспозиция была составлена каким-то австрийским офицером суворовского штаба, и что Суворов признавал ошибочность этого плана.