Волнение от побед мало-помалу улеглось, и вновь потянулись однообразные гарнизонные будни в Люблине. Затяжные осенние дожди сменились первыми метелями, а бездействие не прекращалось. Конфедераты не подавали видимых признаков жизни, и Суворовым овладевает хандра. Он начинает хлопотать о своем переводе в румянцевскую армию, но дело продвигается медленно. Суворовым овладевают мрачные мысли, что он понапрасну теряет время. С некоторой горечью размышляет он о своей жизни: «Животное, говорю я, нашего рода, — читаем в письме Бибикову (оригинал по-французски), — привыкшее к заботам, несмотря на очевидные неудобства, за недостатком их почитает себя неразумною тварью, и слишком продолжительные случайные отдыхи усыпляют его. Как сладостны для меня эти прошедшие труды!.. Доброе имя есть удел каждого честного человека, но я основывал свое доброе имя на славе моего отечества… Никогда самолюбие, чаще всего производимое скоропреходящими увлечениями, не управляло моими действиями, и я забывал о себе, когда дело касалось блага родины. Некоторая суровость в обхождении, но нравы невинные от природы и обычное великодушие облегчали мои труды; чувства мои были свободны, и я не изнемогал. Боже! Буду ли я вскоре в подобных обстоятельствах! Теперь я томлюсь в праздной жизни, свойственной тем низшим душам, которые живут только для себя, которые ищут высшего блага в той истомленности, и, переходя от наслаждения к наслаждению, кончают душевными страданиями. Мизантропия уже овладевает мною и в будущем предвижу, кажется, еще большую тоску; трудолюбивая душа должна быть постоянно занимаема своим делом, и частые упражнения так же для нее живительны, как обыкновенные упражнения для тела».
Между тем наступившее затишье было обманчиво. В сентябре 1771 года на смену Дюмурье к конфедератам прибыл через Вену французский генерал-майор барон де Виомениль с несколькими офицерами и большим количеством унтер-офицеров, переодетых лакеями. Он перенес штаб-квартиру конфедерации из Эпериеша в Белиц, на самую границу с Польшей, и создал вдоль границы ряд опорных пунктов. «Русские встретят при атаке этих небольших крепостей большее сопротивление, нежели ожидают, — сообщал он в Версаль. — Они дали нам время послать в них [крепости] хороших офицеров, снабдить их припасами и исправить их укрепления. В отчаянном положении, в котором находится конфедерация, необходим блистательный подвиг, для того чтобы снова поддержать ее и вдохнуть в нее мужество». Таким подвигом, по его замыслу, должен был стать захват краковского замка.
В Кракове расположился на зимние квартиры Суздальский полк. Командовал им полковник Штакельберг, тот самый, которого Суворов два года назад обвинял в небоеспособности своих любимых суздальцев. «Чего найти достойнее, правосуднее, умнее Штакельберга, только у него на морозе, на дожде, на ветре, на жаре болит грудь», — язвил Александр Васильевич. Действительно, Штакельберг принадлежал к ненавистному Суворову племени военных «сибаритов». Это был храбрый, но бесхарактерный офицер. В Кракове он окружил себя польскими паннами и особенно сблизился с монахами, «был обременен ксендзами и бабами», по замечанию Суворова. Его любезность простиралась до того, что он велел снять часового с охраны важного поста после жалобы одной городской красавицы (шпионки конфедератов) на то, что крики солдат мешают ей заснуть. Штакельберг содержал в Кракове большой обоз и пленных, несмотря на неоднократные требования Суворова отправить их в Люблин. Все замечания он игнорировал.
Беспечность Штакельберга была использована Виоменилем виртуозно.
В ночь на 22 января отряд полковника Шуази тихо подошел к Краковскому замку. Валил снег, и конфедераты для маскировки закутались в белые одежды доминиканских монахов. Им удалось незаметно приблизиться к воротам. Как выяснилось позже на следствии, в эту ночь русские караулы спали или самовольно отлучились от своих постов — настолько сильно Штакельберг распустил солдат! Ружья у караульных не были заряжены. У ворот Шуази обнаружил трубу для стока нечистот. Караульный пост здесь вовсе не был выставлен, а решетки загодя сняли местные жители, сочувствующие конфедератам. Солдаты Шуази пролезли один за другим через трубу, перекололи спящих часовых и захватили гарнизон в плен.
Для отвлечения Штакельберга в городе в эту ночь был затеян бал. Известие о катастрофе в замке застало полковника в четвертом часу утра, когда многие офицеры уже разъехались по домам. Тем не менее он сумел быстро организовать две атаки на замок, но поправить дело ему не удалось.
Суворов ругал Штакельберга на чем свет стоит, однако чувствовал и свою ответственность за происшедшее. Совсем недавно один поляк — поставщик русских войск — показывал ему письмо от своего брата, сторонника конфедератов, с указанием на то, что краковский замок будет атакован в ближайшие дни. Суворов тогда не придал значения предупреждению, думая, что нападения следует ждать в Литве, где еще что-то значило имя Огинского.