Получив известие о нападении, Суворов за ночь и следующие сутки возвел вокруг Херсона шесть земляных батарей. Появившаяся вскоре турецкая эскадра не решилась напасть на город и двинулась дальше к Кинбурну. Кинбурн представлял собой слабо укрепленный форт, расположенный на узкой, совершенно открытой песчаной косе, но имел важное стратегическое значение: он не допускал сообщения Очакова с Крымом. Суворов сразу же перенес туда свою штаб-квартиру. Турецкий флот несколько дней бомбардировал Кинбурн, не причинив, впрочем, особого вреда, а затем предпринял две попытки высадить десант. Турки оба раза были отбиты артиллерийским огнем, потеряв при этом 1 корабль с 500 человек экипажа. Русские суда безучастно смотрели на турецкие атаки, не решаясь подойти поближе. Только лодка мичмана Ломбарда (мальтийца на русской службе) смело атаковала группу турецких кораблей. Атака была настолько безрассудна, что турки приняли лодку за брандер[40] и отошли, отстреливаясь. Ломбард полтора часа находился под огнем и гордо встал на якорь под Кинбурном. Спустя пять дней он снова атаковал в одиночку турецкие лодки, которые сразу же отошли под защиту линейных кораблей. Суворов доносил Потемкину о Ломбарде, как о герое, но вскоре был вынужден запретить храброму мальтийцу что-либо предпринимать без его указания, так как Ломбард бросался на турок, очертя голову. В одиночку он пробрался даже к Очакову и забросил в город «не одну бомбу» [41].
30 сентября бомбардировки возобновились. Суворов приказал оставлять их без ответа. Он понимал, что французские офицеры, руководившие турками, готовят новый десант и на этот раз решил не мешать ему. Нерешительность русской флотилии привели его к мысли, что главное поражение туркам надо нанести на суше.
Внимание русского и турецкого командования было приковано к небольшой Кинбурнской косе. На остальных участках ни турки, ни русские не предпринимали активных действий, так как от успеха или неуспеха Кинбурнской операции зависела сама возможность дальнейших наступательных операций. Екатерина II несколько раз за месяц справлялась у Потемкина о кинбурнских делах. Она допускала возможность падения крепости и в одном из писем прозрачно намекала на единственную компенсацию этой потери: «Не знаю, почему мне кажется, что Александр Васильевич Суворов в обмен возьмет у них Очаков».
Потемкин же находился в состоянии глубокой апатии, которая накатывала на него после чересчур бурной деятельности. К тому же, в тех ситуациях, когда не все было подчинено его воле и для успеха требовались специальные познания — в данном случае чисто военные, —он терялся. На этот раз апатия овладела им с середины сентября после того, как пятидневный шторм разметал русскую эскадру Войновича, посланную из Севастополя к Варне: один корабль затонул, другой был отнесен бурей к Константинополю и попал в плен, остальные получили значительные повреждения. Это несчастье повергло Потемкина в уныние. Он совершенно пал духом, писал императрице, что следует временно оставить Крым для сосредоточения сил, что он хочет сдать дела Румянцеву и приехать в Петербург и т. д. Екатерина II успокаивала своего любимца с замечательным терпением и тактом: «Не унывай и береги свои силы, Бог тебе поможет, а Царь тебе друг и подкрепитель; и ведомо, как ты пишешь и по твоим словам проклятое оборонительное состояние; и я его не люблю; старайся его быстрее оборотить в наступательное, тогда тебе, да и всем легче будет… Оставь унылую мысль, ободри свой дух, подкрепи ум и душу… Ничто не пропало; сколько буря была вредна нам, авось либо столько же была вредна и неприятелю; неужели ветер дул лишь на нас?» Но Потемкину нужен был более сильный толчок, чем слова, и таким толчком стало известие о Кинбурнском сражении.
С раннего утра 1 октября бомбардировка Кинбурна турками многократно усилилась. В девять часов утра на восточной стороне косы показались отряды запорожцев, из числа бежавших в Турцию после перехода Сечи в 1775 году под монаршую руку. Аванпосты донских казаков вначале приняли их за русских беглецов, но быстро обнаружили свою ошибку и отогнали их. Однако наступление запорожцев было лишь демонстрацией. В это же время на западной стороне началась высадка турок под руководством французских офицеров. Одновременно с высадкой турки вбивали в морское дно сваи для прикрытия кораблей.
Суворов спокойно слушал обедню вместе с офицерами. Когда ему доложили о десанте, он распорядился не мешать туркам:
— Пусть все вылезут.
Пять с половиной тысяч янычар высадились на Кинбурнской косе и начали неторопливо продвигаться вперед, копая по мере продвижения ложементы (траншеи) поперек косы. Французские офицеры отлично использовали характер местности. К полудню 14 или 15 ложементов укрепили турецкие позиции. В полдень турки на глазах у русских помолились, совершили омовение и двинулись вперед. Им не мешали, и они остановились в полуверсте от форта.