Осеннее ненастье разогнало из штаб-квартиры любопытных, увеселения прекратились. Потемкин хандрил и не покидал своего шатра. Осень сменилась лютой зимой, так и оставшейся в памяти солдат под названием «очаковской». Равнина перед городом превратилась в ледяную степь, бураны заносили снегом палатки, от мороза птицы замертво падали на лету. За день у русских выбывало 40–50 человек обмороженными. Артиллерия произвела в очаковских стенах большие повреждения, и солдаты умоляли Потемкина о штурме, как о милости. Но ничто не выводило светлейшего из оцепенения, он продолжал осаду, которую Румянцев уже ехидно называл «осадой Трои». Среди всех чинов армии распространялся глухой ропот.
Наконец, когда и Потемкину стало ясно, что отступать от Очакова поздно, а зимовать под ним невозможно, он решился на штурм. 6 декабря при 23-градусном морозе русские колонны двинулись на город. Через час и 15 минут Очаков превратился в свежую могилу. Из 25-тысячного городского населения (15 тысяч из них находилось под ружьем) было убито 9,5 тысяч человек, в плен попало 4 тысячи. У русских выбыло из строя 2800 солдат и офицеров. Главные опустошения в русской армии произвела стужа: три человека из каждых четырех либо болели, либо получили обморожения; кавалерия потеряла всех лошадей. Все, кто мог стоять на ногах, грабили «проклятую крепость» в продолжение трех дней, как и было обещано светлейшим перед штурмом.
Несмотря на столь страшную цену, уплаченную армией за победу, никто не обвинял Потемкина в том, что он был «пьян». Императрица была не здорова и выздоровела на радостях. Она не знала, чем отблагодарить любезного друга; Потемкин получил давно желанного Георгия I класса с бриллиантовой звездой, шляпу, усыпанную бриллиантами и 100 тысяч рублей.
Среди награжденных была и фамилия Суворова. Светлейший оттаял и аттестовал его: «Командовал в Кинбурне и под Очаковым, во время же поражения флота участвовал не мало действиями со своей стороны». Его же рукой была сделана отметка: «Перо в шляпу». Александру Васильевичу было выслано алмазное перо в виде буквы «К», напоминающее о Кинбурнской победе. Хотя Суворов был рад тому, что Потемкин забыл старое (еще недавно жаловался, что светлейший готовит ему «Уриеву смерть»[44]), награда не обольщала его. Прямо говорил, что получил ее «за компанию, а не за кампанию».
Австрийцам же в этом году похвастать было нечем: принц Кобургский взял Хотин, но 300-тысячная австрийская армия, возглавляемая императором Иосифом, была разбита турками. Сам император чудом избежал плена. Главные силы турок развертывались для наступления на русских.
Война со Швецией затягивалась. Англия и Пруссия подзадоривали Польшу, и так уже косо смотревшую на передвижения русских войск по ее территории. «Пакости поляков вытерпеть должно до времени», —стиснув зубы, писала Екатерина II Потемкину. «Достойный жалости Абдул-Гамид» (как предпочитал сам себя называть султан в последние годы жизни) умер в конце марта; сменивший его на престоле молодой и пылкий Селим III призвал под зеленое знамя пророка всех мужчин от 16 до 60 лет.
Потемкин на зиму уехал в Петербург праздновать очаковскую победу и заодно устранить угрозу, которую он усматривал со стороны Платона Зубова, нового фаворита стареющей императрицы. Екатерина поспешила ублажить старого любимца, и в начале мая Потемкин вновь был в армии.
Суворов ошибся, когда после своего награждения приписал светлейшему отсутствие злопамятства. При новом распределении генералитета по корпусам действующей армии имя Суворова не было внесено в списки. Это, несомненно, была запоздалая месть Потемкина. Александр Васильевич бросился в Петербург и лично представился Екатерине II под предлогом благодарности за прошлые награждения. Поклонившись ей в землю, он жалобно сказал:
— Матушка, я прописной.
— Как это?
— Меня нигде не поместили с прочими генералами и ни одного капральства не дали мне в команду.
Екатерина II умела оставаться государыней и для своих фаворитов. Она не поддержала Потемкина, но, чтобы не сердить его, направила Суворова не к нему, а в армию Румянцева. Счастливый Суворов выехал в тот же день (25 апреля).