Рассказывали, что будто для того, чтобы убедить Потемкина в замечательных свойствах суворовского ума, императрица беседовала с Суворовым «наедине», спрятав Потемкина за ширмой. Когда светлейший, озадаченный меткостью его суждений, спросил Суворова, почему с ним он говорит иначе, Александр Васильевич якобы ответил, что для императрицы у него один язык, а для Потемкина другой. Скорее всего, анекдот либо полностью вымышлен, либо до неузнаваемости приукрашен, но он проливает свет на действительное положение Суворова в глазах даже такого умного придворного, каким был Потемкин. В самом деле, что мог он думать о человеке, который в многочисленных письмах источал одну восточную лесть, просил только о наградах и протекциях и, что называется, не сказал ни одного умного слова? А ведь именно такое впечатление должно было сложиться у Потемкина (умевшего, кстати, уважать только тех, кто не лебезил перед ним) при чтении суворовских писем. Суворов скрывал ум и выпячивал странности. Немногие имели желание, да и возможность проникнуть за бастионы чудачеств, которыми он окружил себя. Правда, Потемкин ценил военные способности Суворова, но, как и все, приписывал его успехи необъяснимому везению.
Вот одна из басен, которыми стало обрастать имя Суворова к тому времени. Екатерина II будто бы пожаловала ему в Петербурге 5 тысяч рублей, кои Суворов, оскорбившись незначительностью суммы, не принял, дал гонцу империал и отослал назад; Екатерина увеличила подарок до 30 тысяч, и только тогда Александр Васильевич принял его. В действительности же 5 тысяч рублей на экипаж, присланные императрицей в Кинбурн осенью 1787 года, Суворов взял и благодарил государыню письмом от 17 октября. Вообще анекдоты о Суворове полны подобных искажений и прямых вымыслов, особенно у его прижизненных биографов.
По прибытии к Румянцеву Суворов получил командование передовой дивизией в Молдавии, располагавшейся между реками Серетом и Прутом. Сам Румянцев вскоре был смещен со своего поста. Фельдмаршал состарился, часто хворал и докучал Петербургу жалобами на неустройство Украинской армии. Впрочем, поставленные перед ним задачи он выполнял безукоризненно, хотя и не с такой энергией, как в прежние годы. Его смещение было произведено Екатериной II в угоду Потемкину, «дабы согласно дело шло». Румянцев отлично понимал причину отставки и, чтобы досадить светлейшему, демонстративно поселился недалеко от Ясс, под боком у Потемкина, который два года безуспешно пытался его оттуда выжить. Командование Украинской армией было поручено князю Репнину.
Турки, пользуясь обычной медлительностью Потемкина, начали движение к Фокшанам на 18-тысячный австрийский корпус Кобурга, который просил Суворова подкрепить его. Александр Васильевич ответил в своем обычном стиле: «иду» — и 16 июля в шесть часов вечера с 7 тысячами человек двинулся на соединение с ним. На следующий день к 10 часам вечера он уже расположился лагерем рядом с австрийцами, пройдя 50 верст за 28 часов. Кобург, ждавший русских не ранее 20-го числа, отказывался верить сообщениям адъютантов, пока сам не увидел русские костры.
Рано утром 18 июля он послал к Суворову офицера приветствовать русского генерала и договориться с ним о личной встрече. Суворов дал такой ответ, «что и понять было нельзя». Второго гонца даже не допустили до разговора: нельзя, Суворов богу молится. Третьему заявили, что Суворов спит. Кобург пребывал в недоумении, тем более что русские весь день наводили мосты на реке Тротуше. Наконец, в 11 часов вечера австрийский командующий получил от Суворова короткую записку. Изумление Кобурга еще более усилилось, когда он увидел, что это была «диспозиция»: «Завтра выступаем в 2 часа ночи, тремя колоннами, русские посередине. Идти будем прямо на главные силы неприятеля, не теряя времени на осмотр кустов по сторонам. Надо успеть перейти Путну и атаковать первыми. Говорят, что турок тысяч пятьдесят, а другие пятьдесят — дальше. Жаль, что не все вместе, — можно было бы покончить разом со всеми. Делать нечего. Рассеем пока, с Божьей помощью, этих» (оригинал по-французски).
После Александр Васильевич так объяснял свой поступок с Кобургом: если бы он не избегал свидания с австрийским генералом, то «мы бы все время провели в прениях дипломатических, тактических, энигматических (загадочных. —
Весь следующий день союзники шли к Фокшанам, укрываясь для отдыха в лощинах. На одной из рекогносцировок Суворов чуть было не попался в руки турецкому разъезду.