Свиту Суворова составляли люди, странным образом представлявшие разительный контраст с самим Александром Васильевичем. В основном это были родственники, рекомендованные лица или просто сумевшие ему угодить проходимцы. В военном и человеческом отношении они представляли собой полное ничтожество, но сумели завладеть всеми делами и оказывали сильное влияние на своего прославленного начальника. Подполковник (впоследствии фельдмаршал) Сакен в частном письме говорил о суворовском окружении: «Я постоянно слыхал о его странностях, но был лучшего понятия о его справедливости и его качествах домашних и общественных. Он окружен свитою молодых людей; они им управляют, и он видит их глазами. Слова нельзя ему сказать иначе, как через их рты; нельзя приблизиться к нему, не рискуя получить неприятности, на которые никто не пойдет по доброй воле. Им одним принадлежит успех, награда и слава. Я не могу добиться здесь команды над батальоном, потому что один из его любимцев, его старый адъютант, не принадлежащий даже к армии, имеет их, да не один, а два. Надо быть философом, даже больше, чтобы не лопнуть от всех несправедливостей, которые приходится здесь выносить». В этой картине много преувеличений и запальчивости (батальон Сакен все-таки получил через несколько дней), но атмосфера интриг в суворовском штабе схвачена верно. Такое положение дел, впрочем, было характерно и для любого другого штаба. Таковы были нравы эпохи, и Суворов ничем не выделялся в этом отношении из числа прочих екатерининских вельмож. Великие люди всегда бывают привязаны одной или несколькими ниточками слабостей к своему веку, говорил Гете.
Помимо чтения Александр Васильевич вел обширную переписку с дочерью, управляющими имениями, Кобургом, Потемкиным; в письмах к двум последним любил касаться современных политических событий — во Франции развертывалась революция.
На султана Рымник подействовал угнетающе. Он предписал новому визирю Гассан-паше «не уклоняться, когда представится к тому возможность, от вступления с русскими в переговоры — если не о мире, то хотя бы о перемирии».
Потемкин осенью 1789 года овладел Гаджибеем (будущей Одессой), Палангой, Аккерманом. Комендант последнего Тайфур-паша уведомил визиря, что Потемкин не прочь говорить о мире, если будет отпущен Булгаков и приняты условия России — «требования, по справедливости, весьма умеренные». 3 ноября Булгаков был освобожден.
В этот же день капитулировали Бендеры, чей паша, может быть, подкупленный Потемкиным, предпочел остаться у русских. Суворов поздравил светлейшего весьма ехидно, заметив, что ни одна важная турецкая крепость в этом столетии «не сдавалась русским так приятно».
Австрийцы успели до зимы сделать немногое: взяли Будапешт и Белград. Кобург писал Суворову, что гарнизон Бухареста бежал с четырьмя пашами, едва показался его авангард и прямо объяснял панику турок влиянием имени своего «учителя».
Вообще, кампания этого года представляла собой странное зрелище: огромные союзные армии осаждали крепости и крепостцы, а два маленьких отряда били турок на полях сражений.
С началом 1790 года позиция Турции неожиданно изменилась. 1 февраля умер Иосиф II, горячий поклонник и почитатель Екатерины II. Наследник престола Леопольд, поддавшись давлению Англии и Пруссии, вступил в мирные переговоры с Портой и пододвинул к границам России 200-тысячную армию. Русским войскам пришлось спешно стягиваться к западной границе, на турецком фронте осталось не более 22 тысяч человек. Но Потемкин все равно не соглашался приостановить боевые действия, и они продолжались одновременно с мирными переговорами.
Суворов зимой вошел в сношения с пашой Браилова — они обменивались любезностями, свежей рыбой, овощами. Александр Васильевич уговаривал турецкого коменданта сложить оружие, и паша согласился при новом наступлении русских сдаться после легкого сопротивления. Суворов составил план наступления за Дунай совместно с Кобургом, но Потемкин не дал ему хода из-за ухудшившихся отношений с Австрией.
Кобург не был подчинен Потемкину и зимой продолжал военные операции самостоятельно, взял Оршову и осадил Журжу, однако под стенами последней потерпел неудачу. Вследствие дурно понятых суворовских уроков австрийские батальоны, прикрывавшие батарею во время одной из турецких вылазок, получили приказ не брать патроны и действовать только штыками. В результате, несмотря на шестикратное превосходство в силах, австрийцы бежали, потеряв тысячу человек и всю осадную артиллерию.
Потемкин, не любивший Кобурга, в письме Екатерине II дал волю своему сарказму. Он называл его глупым, тупым невеждой, достойным сумасшедшего дома, издевался над его приказом, говоря, что солдатом было предоставлено только отбраниваться из траншей или дразниться языком. О себе светлейший сообщал, что готовится стремительно атаковать турок весной, чтобы навести на них ужас. А пока что, предвкушая будущие победы, он проживал то в Яссах, то в Бендерах, среди неслыханной роскоши, в окружении прихлебателей, иностранцев и красавиц.