Другой современник передает следующее: «Вставал Суворов с зарей и, несмотря ни на какую погоду и стужу, выбегал из палатки голый и обливался водой, или катался по росистой траве, или выделывал отчаянные прыжки и разные гимнастические движения, — все это будто бы с гигиеническою целью и для предупреждения ревматизма. Обедал он около 8 часов утра; обед подавался всегда прескверный, так что даже совсем неприхотливому человеку можно было есть лишь при большом голоде[49]. Скатерть застилалась в палатке прямо на земле, вокруг нее сидели или лежали обедающие, тоже на земле. Мебели соответствовала и сервировка: у Суворова вовсе не было столового багажа, а тарелки, ножи и прочее его люди доставали, у кого придется… Одевался Суворов обыкновенно в куртку грубого солдатского сукна, — что было тогда разрешено офицерам, для уменьшения их содержания на туалет; а в жаркое время, на походе и в бою, он бывал чаще всего в рубашке, к которой иногда пришпиливал некоторые из своих орденов… Ужинал он так же дурно, как обедал. Ложился спать рано и часть ночи посвящал пению [церковному], хотя вовсе не мог похвалиться голосом. К числу его странностей относилось, между прочим, и его ненависть к
Эта сцена относилась к зиме 1790 года, когда Александр Васильевич у себя в Бырладе в течение нескольких месяцев подряд после Рымника занимался обучением войск, объезжая и осматривая их во всякое время суток. Когда же приходилось сидеть дома, он отдавал свои досуги умственным занятиям, между которыми немалое место занимало изучение турецкого языка и знакомство с Кораном в оригинале. Большая же часть свободного времени шла на чтение. При нем находился один немецкий студент, с которым Александр Васильевич познакомился несколько лет назад и взял его к себе в чтецы. К этому молодому человеку Суворов очень привык, звал его Филиппом Иванычем, хотя тот носил совсем другое имя, и предлагал ему определиться на военную службу. Студент, по-видимому, был не прочь последовать совету Суворова, но отец его, гернгутер[50], не дал согласия, «следуя принципам своего вероисповедания». В чтении Суворов был ненасытен и почти не давал Филиппу Иванычу отдыха, препираясь с ним из-за каждой остановки. Вероятно, физическая невозможность удовлетворить суворовскую страсть к чтению и была главной причиной, по которой чтец впоследствии расстался с этой должностью. Александр Васильевич читал решительно все и на нескольких языках: газеты, журналы, мемуары, историю, статистику, путешествия; для чтения ему доставлялись не только книги, но и рукописи. Иногда к чтению приглашались офицеры суворовского штаба и другие лица. Тогда чтение принимало характер состязания или экзамена. Александр Васильевич предлагал присутствующим вопросы, главным образом из военной истории, а когда ответы были неудовлетворительными или (что случалось чаще всего) «заключались в молчании», то стыдил невежд и ставил им в пример Филиппа Иваныча, говоря, что они должны бы знать больше его, а знают меньше, «а иные и ничего». Нетрудно догадаться, что желающих добровольно принимать участие в подобном времяпровождении находилось немного, и офицеры смотрели на эти «научные вечера», как на самую тяжелую «и даже невыносимую» служебную обязанность. Достаточно сказать, что один из адъютантов Суворова, которому Филипп Иваныч с помощью какой-то удачной шутки доставил позволение хозяина уходить с чтения когда угодно, «долго с благодарностью вспоминал про эту услугу».