Александр Васильевич не посещал потемкинскую штаб-квартиру — не хотел быть участником в «хороводе трутней», хотя в письмах к светлейшему был не прочь и поклониться, и покадить. В то же время он не боялся открыто бывать у опального Румянцева в Яссах, и посылал ему копии боевых донесений и распоряжений, словно тот еще командовал армией. Потемкин примечал все это, но ввиду тревожной обстановки когти не выпускал.
Султан между тем опомнился и прибегнул к необычному средству, «крайнему из крайних»: выпустил воззвание к правоверным жертвовать на военные нужды, и первый расстался со своими лучшими сервизами. Сбор добровольных пожертвований составил 30 миллионов пиастров. Таких денег уже давно не видела государственная казна. Визирь успокаивал Потемкина, что его дружба «для него, визиря, дороже трех Пруссий», и медленно стягивал войска к Бухаресту против Кобурга. Австрийский фельдмаршал убедил Потемкина послать к нему Суворова на сближение. Суворов проделал уже привычный путь молниеносно. Визирь, которому доложили о прибытии страшного «Топал-паши», выронил из рук перо:
— Что же мне теперь делать?
Боевое содружество двух полководцев разрушила политика. Кобург, несколько дней назад звавший Суворова: «Приходите только в решительный момент с двумя каре и 500 казаками, я вам дам остальное и мои войска будут непобедимы», получил известие о том, что Австрия заключила сепаратный мир с Турцией. Друзья простились и расстались на десять лет.
Расчеты Австрии и Турции не оправдались. Ушаков нанес поражение турецкому флоту близ Гаджибея, а Швеция пошла на заключение мира с Россией. Несколько дивизий освободилось для действий на юге, и Потемкин решил приступить к выполнению своих обещаний. Суворов, несмотря на приступ лихорадки, приветствовал его намерение: «Ах, батюшка Григорий Александрович, вы оживляете меня. Поляки двояки и переменчивы; Густав (король Швеции. —
На этот раз осень не ввергла Потемкина в хандру. Гребная флотилия быстро истребила турецкие лодки в устье Дуная, Тульча и Исакча сдались русским. Последней грозной твердыней на Дунае оставался Измаил. Он располагался на плоской косе, спускающейся к реке крутым обрывом. Крепость была хорошо укреплена французскими инженерами. Измаил строился в виде прямоугольного треугольника. Главный оборонительный вал представлял собой ломаную линию протяженностью в 6 верст, с 7 бастионами и множеством острых углов. Его высота составляла 6–8 метров. Ров, опоясывающий крепость, достигал 12 метров в ширину и 8 в глубину. Только прибрежная (южная) сторона Измаила была довольно слаба: ее прикрывала одна незаконченная насыпь, так как отсюда не ожидали нападения, полагаясь на флот; но теперь и здесь турки начали возводить батареи. В городской стене было четверо ворот, в бойницах стояло 200 пушек — лучшая крепостная артиллерия того времени. 35-тысячный гарнизон возглавлял мужественный сераскир[51] Айдос-Мехмет-паша. Продовольственные и военные магазины хранили огромное количество запасов. Французские инженеры распространили славу об Измаиле, как о лучшей крепости в Европе, неприступной для осады и штурма.
18 октября передовой отряд генерала Гудовича обложил Измаил. Подошедшие вскоре главные силы русских расположились полукругом в четырех верстах от крепости. Флотилия де Рибаса начала возводить батареи на о. Чатал. На предложение о сдаче Айдос-Мехмет-паша отвечал, что не видит, чего ему бояться. Гарнизону Измаила была зачитана воля султана: всем, кто переживет взятие крепости, отрубят голову.
Потемкин приступил к «правильной осаде». С наступлением сырости и холодов выяснилось, что от нее больше страдают русские, чем турки. В войсках, и так уступавших в численности турецкому гарнизону, распространялись болезни и деморализация. Не хватало продовольствия. Даже у Потемкина, накрывавшего стол на восемь приборов, досыта могли наесться только двое обедающих.
Осада продвигалась худо и из-за отсутствия единоначалия. Рибас, не подчиненный Потемкину, заявил, что идет к Суворову под Галац для совместных действий. На военном совете, собравшемся в конце ноября, многие генералы так же решили отвести корпуса на зимние квартиры и советовали Потемкину ограничиться до весны простой блокадой города.