Это был ответ равного. Потемкин не ожидал ничего подобного, побледнел, отвернулся и прошел в залу. Здесь Суворов подал ему строевой рапорт. Потемкин холодно принял его, они молча походили по зале, раскланялись и разошлись[53].
Суворов почувствовал свою силу; солдат попытался распрямиться перед вельможей. Увы, он недооценил могущество Потемкина, не далее, как в прошлом году оттершего Репнина от чина фельдмаршала. Непобедимый на поле сражения, Александр Васильевич был наивен и беспомощен в придворных баталиях. Он надеялся на заступничество Екатерины II, не зная, что всеми своими наградами обязан Потемкину, в чьих глазах он и теперь оставался тем же Суворовым, которому светлейший некогда жаловал шинель со своего плеча.
Александр Васильевич, как и многие другие, был введен в заблуждение относительно степени влияния Потемкина быстрым возвышением Платона Зубова, последнего фаворита императрицы, забиравшего в свои руки все большую власть. Но Потемкин, проявлявший гораздо более поворотливости на дворцовом паркете, чем на полях сражений, как сумасшедший бросился в Петербург — «зуб дергать». Война больше не интересовала его. Хотя Балканы были полностью открыты для вторжения, он посчитал, что «достаточно достигнутых успехов». В Петербурге светлейший был успокоен расшитым алмазами фельдмаршальским мундиром, 200 тысячами рублей и вторично подаренным ему Таврическим дворцом (подарив дворец в первый раз, Екатерина II затем выкупила его за полмиллиона рублей). Обойтись без старого любимца императрица уже не могла, Потемкин остался в прежней силе. Суворов почувствовал это, приехав в столицу несколькими днями позже светлейшего. «Идол всех военных» был награжден за «дело, едва ли в истории находящееся» памятной медалью и произведен в подполковники Преображенского полка (полковником была сама императрица). В этом назначении не было ничего особенного: так отличались все старые заслуженные генералы. Суворов стал одиннадцатым подполковником в полку.
На этом милости закончились. Общество недоумевало, завистники радовались. Но Потемкину было мало этого, и он готовил новый удар. В апреле должен был состояться грандиозный праздник по случаю побед над турками, и светлейший считал, что присутствие на нем героя Рымника и Измаила необязательно. Его ждала ссылка в Финляндию.
В ожидании нового назначения Суворов провел в Петербурге почти месяц. Несколько раз он встречался с П. Зубовым, и по городу поползли слухи о том, что они строят «ковы» (козни) Потемкину. На самом деле их беседы носили вполне невинный характер. В июне Александр Васильевич писал Зубову: «Ежечасно вспоминаю… сию тихую нашу беседу, исполненную разума, с приятностию чистосердечия, праводушия, дальновидных целей к общему благу».
Накопившуюся желчь против Потемкина он выплескивал на бумагу, записывая для себя волновавшие его мысли. В одной записке он вспоминает Козлуджи, где Каменский помешал ему идти вперед, Кобурга, награжденного за Рымник званием фельдмаршала; перечисляет всех старших генералов русской службы, указывая, что ему принадлежит старшинство почти перед всеми; сравнивает себя с Потемкиным и спрашивает, какие бы награды ожидали его, Суворова, будь он на месте фаворита. Заканчивает эти горькие сравнения так: «Сближается конец, изранен, [еще] 6 лет — и сок весь высохнет в лимоне». В другой записке читаем: «Здесь поутру мне тошно, ввечеру голова болит, перемена климата и жизни. Здесь язык и обращения мне не знакомы, могу в них ошибаться; потому расположение мое неодинаково — скука или удовольствие. По кратковременности мне неколи, поздно, охоты нет учиться, почему до сих пор не научился. Это все к поступкам, не к службе; глупость или яд не хочет то различить. Подозрения на меня быть не может, я честный человек. Бог за меня платит. Безчестность клохчет и о частом утолении моей жажды известно, что сия умереннее, как [чем] у прочих. Зависть по службе! Заплатит Бог. Выезды мои кратки; если противны — и тех не будет».