Под влиянием несправедливостей раздражение против всего уклада придворной жизни достигло у него крайних пределов, находя выражение в чудачествах и саркастических замечаниях, немедленно делавшихся известными. Так, при посещениях дворца Суворов стал почтительно раскланиваться с дворцовым истопником. На недоуменные вопросы придворных он отвечал, что, будучи новичком при дворе, считает полезным приобрести себе не всякий случай благоприятелей, и что нынешний истопник может завтра сделаться Бог знает кем. На придворных собраниях он во всеуслышание рассуждал о том, что генералы бывают двух родов: одни ими родятся, другие делаются; первых видно в сражении, вторые — полотеры на придворных паркетах, для которых военное дарование есть «талант побочный». «А мундиры на тех и других одинаковые», — со вздохом заключал Александр Васильевич. Вообще находил, что «для двора потребны три качества — смелость, гибкость и вероломство».
Екатерина II на людях посмеивалась над «своим стариком», сделавшимся «философом», но в душе скрывала досаду. Поэтому, когда Потемкин предложил удалить Суворова из Петербурга до празднования победы над турками, намеченного на 28 апреля, императрица ничего не возразила. За три дня до торжества Суворов получил от Потемкина высочайшее повеление объехать Финляндию для «укрепления границ», то есть для проектирования пограничных укреплений. Это была плохо завуалированная ссылка — ведь война с Турцией еще продолжалась.
Потемкин делал все для того, чтобы оказаться главным действующим лицом будущего торжества, ревниво умаляя чужие заслуги. Так, он буквально «волочился» за Державиным, упрашивая написать оду в свою честь. Когда ода была готова, Державин получил приглашение на обед к светлейшему. Но во время чтения Потемкин вдруг вскочил и вышел из зала — неосторожный поэт упомянул в стихах Румянцева.
Великолепное празднество состоялось в Таврическом дворце. Пригласительные билеты были разосланы 3 тысячам человек. Потемкин встречал гостей в алом фраке и епанче из черных кружев. Везде, где только можно было на мужской одежде употребить бриллианты, они блистали на костюме князя. Его шляпа была так ими отягощена, что ему трудно было держать ее в руке, и ее носил за ним адъютант.
Дворец, как и хозяин, был убран с умопомрачительной пышностью. Поговорка «не все золото, что блестит» еще никогда не была более к месту. В главной зале блестело все, ее буквально заливало светом, идущим от двух паникадил из черного хрусталя, 56 люстр и 500 лампад в виде роз, тюльпанов, лилий, виноградных гроздьев, гирляндами свисающих между колонн. Огромные зеркала на стенах бесконечно умножали игру света на хрустале и позолоте, и казалось, что зал был охвачен огнем.
Но главное великолепие ожидало гостей в зимнем саду, по своим размерам в шесть раз превосходившем эрмитажный. Здесь можно было прогуляться по зеленому дерновому скату между померанцевыми деревьями, в рощах, разбитых тут и там, или посидеть возле фигурных решеток, увитых розами и жасмином, и послушать пение соловья. В траве лежали большие шары из лучшего стекла, наполненные водой с плавающими рыбами. В середине сада располагался храм, покоящийся на восьми столпах из белого мрамора. Возле него ручей, протекавший по саду, низвергался небольшим водопадом. Множество скульптур и павильонов оживляли пейзаж, укромные беседки скрывались в глубине рощи.
Возле дворца были открыты лавки для бесплатной раздачи народу одежды и пищи. Скопление людей было так велико, что Екатерине II стоило большого труда пробраться сквозь толпу, хотя ее сразу узнали.
Когда императрица вошла в зал, оркестр и хор из 300 человек грянули державинское «Гром победы раздавайся» (по замечанию Жуковского, мальчиком бывшего на празднике, этот стих выражал собой весь век Екатерины II); хоры на стихи Державина не смолкали весь вечер, превратившись в одну беспрерывную хвалу в честь обладательницы седьмой части мира. Увеселительная часть вечера состояла из танцев, балета и комедии Мармонтеля «Купец из Смирны». Ужин и фейерверк завершили неслыханный праздник. Екатерина II покинула дворец в два часа ночи. Потемкин упал перед императрицей на колени и лобызал ей руки. Наутро в письме заграничному корреспонденту Екатерина описала все это, безмятежно заключив: «Вот как среди шума войны и угроз диктаторов ведут себя в Петербурге».
Торжество в Таврическом дворце, беспримерное даже для XVIII века, вошло в историю как «Измаильский праздник», состоявшийся без того, кто должен был бы стать его главным участником.