– Так вот, гнал он волхвов ажо до Белоозера. Ныне лето шестьсот третье3, паки двадесять четыре лета назад то было, с тех пор всё тихо. Пяток лет назад появился было волхв не весть откуда, так прогнали его борзо, никто за ним не пошел, не те времена.
– Неверные столь горя Ростовской земле не приносят, как в Переяславле поганые половцы. Там смерд в поле орать выходит, берет с собою, опричь коня и рала, щит и сулицу, кладет их рядом на краю борозды – того и гляди поганый налетит. Зело разбойный народец. Не сеют, не орают, лишь грабежом промышляют, дани требуют, то бишь откупа. Не дай Бог Ростову познаться с такой пакостью.
– Наш смерд в поле весной псалмы поет во все горло. Семь лет назад булгары Муром пограбили, но у нас, слава Богу, тихо.
– Заутре к Авраамию сходить собираюсь, как он тут живет, посмотреть хочу.
– Пустынь Авраамия – это затворники, не то, что Дмитриев монастырь в Суждале. Однако грех не признать, архимандрит наш тоже не мало потщился в усмирении языцкой чади.
Пахомий и Михалка шли от села к селу, иногда добирались на попутках. Благо Суздаль не за тридевять земель, да и места открытые, не то, что дебри муромские. Солнце перевалило за полдень. Путники в рыбацкой коче плыли по Нерли. Вот уже и поворот в Каменку. На берегу показалась деревенька. Большая свежесрубленная изба стояла особняком от прилепившихся к берегу вкривь и вкось ветхих хижин с провалившимися крышами, едва видневшихся над чертополохом. А вокруг той избы добротная ограда, рядом сложены брёвна, суетятся люди с топорами.
– Отче, тебе здесь на берег сходить, до Суждаля рукой подать, – кивнул рыбак в бескрайние поля.
Пахомий после многолетних скитаний ступил, наконец, на родную землю. Вот она, земля, где шесть десятков лет назад родители дали Пантелею жизнь. Здесь пришлось оставить (думал, на время) свою любовь, так и не успев жениться. Казалось, каждый кусток, каждая травинка смотрят на него с изумлением. Нет, он не чужак, он ваш земляк, принимайте его! Старик осторожно шагнул на берег, словно боясь что-то потревожить, опустился на колени и челом приложился к земле.
Михалка подскочил, думая, что Пахомию плохо, но тот тихо отстранил его:
– Оставь меня, дай родной земле поклониться.
Он что-то шептал и крестился, а земля слушала его, тихо шелестя прибрежной осокой. Седая борода дрожала, глаза наполнены скупыми старческими слезами.
По отлогому берегу поднялись к деревеньке. Над бугорками-землянками струились дымки – жизнь теплилась. Чуть поодаль от них низкие приземистые срубы с подслеповатыми оконцами нестройным рядком расположились вдоль берега. Путники подошли к крайней избушке, наполовину вросшей в землю. За плетнём увидели старуху.
– Здрава будь, хозяюшка. Бог в помощь. Скажи, любезная, чья деревенька, чьи вы люди?
Старуха выпрямилась, повернулась на голос, внимательно оглядела путников: по виду благочестивые странники, добрый взгляд, седина, выбивающихся изпод скуфейки, серая от придорожной пыли ряса, в руке посох. Настороженность исчезла, и старуха ответила на приветствие:
– Божьей благодати вам. Суждаляне мы, суждаляне. Дмитриева монастыря мы. А вы, вижу, не здешние? Далече ли путь держите?
– Издалека мы, матушка, из Киева. Путь наш к настоятелю Дмитриева монастыря.
Старуха от удивления всплеснула руками, уронив посошок.
– Далече ли до Суждаля, – спросил Пахомий, хотя и без того знал, что три версты. Просто ему по душе пришёлся разговор с первой встретившейся землячкой. Он ощутил давно забытый прилив сил, трепетное чувство наполняло старческую грудь.
– Прямо на закат идите, засветло на месте будете. С колеи не сворачивайте, – она смотрела вслед удаляющимся путникам и всё шептала: – Суждаляне мы, суждаляне.
Певучесть в говоре пожилой женщины, словно мерное, неспешное течение Нерли, пробудила в душе Пантелея-Пахомия воспоминания о далёкой молодости. Он уже давно привык к южным разноязычным скороговоркам. Суздальский говор воскресил в его душе тоску по отчему краю. За время долгого пути Пахомий много рассказывал Михалке о Суздале, о бескрайних тучных полях, окружавших город, о прозрачных водах Нерли и Каменки. Сейчас, шагая среди суздальских просторов, он узнавал и не узнавал родные места. Душа не вмещала ощущения умиротворённости. Не было здесь следов набегов степных кочевников, не видно потоптанных конным войском зелёных всходов жита, не попадались на пути сожжённые селения, не валялись на обочинах объеденные волками кости лошадей. Всё вокруг говорило о мирной жизни родного края.
Вдали показались очертания суздальского града. – Су-уждаль, – с придыханием произнёс Пахомий, и уверенно зашагал в сторону заката, будто и не было усталости.
Михалка, еле волоча ноги, брел вслед за Пахомием по дороге, петляющей в поле между оврагами. Очертания града то пропадали, то вновь появлялись на горизонте и, казалось, совсем не приближались. Колея едва просматривалась в густой траве – видно, не часто здесь ездят. Путники устало поднялись по отлогому косогору, осмотрелись. Слева виднелся изгиб реки.
