Но желающих идти на ратную сечу оказалось весьма немного. Да и те, кого бояре послали к Мурому, были из самых захудалых смердов, кои кроме сохи ничего в жизни не знали.
Обескуражен был посадник после думы. «Ох, недобро всё складывается. Не сумел я сдержаться, сорвался глупо. А что было делать? Земные поклоны отбивать? Мужи тоже зело норовисты. Видно, кончается моё посадничество в Ростове. Придёт князь, поведаю ему, что, вот де, не смог с боярами поладить. Выведет меня князь из Ростова, а далее что? Но, не-ет, не дождетесь, мужи кондовые! Мне князь доверил свою отчину и сына, а я расхныкался, руки опустил. Однако, прямо беда, посоветоваться не с кем. Надо, не откладывая, ехать в Суждаль, Наум Данилыч меня поймёт. Но чем же он поможет? Ведь у него, кроме сиволапых смердов, и дружиныто доброй нет.
Шла вторая неделя Успеньева поста – время ночных всполохов дальних гроз. Этим летом они особенно разгулялись, не дают людям покоя, всюду гремят раскаты, всполохи не утихают.
Горницу постепенно заполняет сумрак. День на исходе. Невесёлый день. Тоска гложет душу. Но иногда надо уходить в тишину, чтобы понять происходящие события. Симоныч поудобнее устроился на полстнице из медвежьей шкуры. Перед глазами вставали образы жены и дочки. Тревожное время сейчас в Переяславле, как они там? Хелга ещё так мала и беспомощна.
Но дневные события вновь заставляли задумываться, как помочь Изяславу, как далее складывать отношения с вятшими мужами. Ведь уже стал привыкать, окунулся с головой в ростовскую жизнь, совсем иную, чем в Поднепровье. Пусть здесь нет таких величественных градов, как Киев, Чернигов, Переяславль, с их мощными крепостными стенами и каменными храмами, пусть нет шумных многолюдных торжищ, но зато здесь есть умиротворяющее спокойствие. Симоныч не мог понять, почему там, на юге, где остался дом, семья, у него не возникало ощущения незыблемости отчего дома. Здесь же все поры его души пропитались духом отчего дома-крепости, где он будет жить долго и счастливо, а потом в нём будут жить его потомки, много потомков. А теперь вот и Ростовская волость вовлекается в жестокую усобицу. Господи, что же происходит? Такая земля выходит из вековой дрёмы, и куда выходит! Этой земле Всевышним завещано благоденствие!
Почему же, несмотря на неприязнь бояр, Симоныч чувствует влечение к этой земле? Неужели только потому, что здесь нет постоянной угрозы вторжения степных кочевников? А чем была заполнена его жизнь до прихода в Ростов? Стремлением, как и все, отличиться в воинских походах и обрести честь и славу? Только и всего? А, оказывается, люди могут жить иной жизнью, заполненной влечением к созидательному, полному смысла труду.
Волей неволей, там, на юге, тревожная жизнь выковывает нрав человека недоверчивым, безжалостным к страданиям слабых. Люди привыкают к крови в ратных сражениях и не замечают, как ожесточаются их сердца. Они уже не могут обойтись без жестокости и в мирной жизни. А жизнь в Ростове помогла ему понять это. Князь Владимир высоко ценит верность молодого посадника. Но Симоныч понимает и то, что он благоволит ему не столько по личным заслугам, сколько чтит в его лице память благоверного Шимона-Симона. Казалось бы, что ещё надо доброму молодцу именитого боярского рода? А может быть, княжий гонец уже в пути и везёт грамотку с повелением возвращаться в Переяславль? А далее что? Снова привыкать к ратным походам? И это после того, как познал мирную жизнь в Ростовской земле! «Ишь, каков! Захотелось спокойной жизни! – иронично подумал он о себе. – Делом надо заниматься. Заутре же ехать в Суждаль, ратную силу собирать. Ха! Ратная сила! Одно название!»
И тут вспомнились вдруг слова суздалян: «А ты оставайся у нас. Мы тебе и двор поставим лепый». Симоныч благостно улыбнулся. Конечно, Наум Данилыч и отец Даниил говорили это полушутя. Ведь каждый понимал, что такое просто невозможно. Как это так? Посадник покидает Ростов и ставит двор в пригороде! Где такое видано? А почему же невозможно? Это как посмотреть…
Только Симоныч стал избавляться от тоскливых мыслей, как послышался скрип двери.
– Ну, чего ещё надо? Велел же не беспокоить, – отчитал он отрока, не оборачиваясь, но в ответ услышал жалостливый голос княжича:
– Дядька Гюрги, хочу к матушке, к батюшке.
«Ну вот, только этого не хватало. Я думал: один расквасился в тоске своей, а тут, оказывается, ещё один нытик появился». Почувствовав неловкость, дядька поставил на стол недопитую чарку сыты, поманил к себе Юрия, и с неуклюжей мужской лаской обнял мальчика одной рукой, другой – поглаживал его мягкие волосы.
– Потерпи вмале. Вот придёт твой батя…
– Когда придёт? – встрепенулся Юрий.
– Днесь у него много забот, как справится с ними, так и придёт. Но мы же с тобою молодцы, хныкать нам не к лицу. На нас смотрит вся чадь ростовская. Я тоже скучаю по своим домашним. У меня там маленькаямаленькая дочка, вот такая, – дядька свел ладони. – Хелгой её нарекли.
– Не помню Хелгу, – Юрий насупился.
