В сенном проходе, пред гридницей, собирались бояре, негромко переговариваясь, и спрашивая друг у друга, почто думу скликали. Вскоре мужей позвали в гридницу. Там уже посадник с тысяцким что-то оживлённо обсуждали. Отвесив поклоны и пробасив приветствия, бояре чинно расселись по лавкам, заведомо зная, каждый своё место: вятшие – ближе к тысяцкому и посаднику, молодшие – в дальних концах лавок. По правую руку тысяцкого на отдельном столце воссел протоиерей Иаков.
Симоныч без лишних слов изложил суть дела.
Бояре долго раскачивались, теребили в кулаках бороды, переваривая в головах услышанное. Стали подавать робкие голоса:
– Изяслав молод, горяч, твердоумия ещё не обрёл. Может, Господу угодно, чтобы Святославичи его умуразуму поучили?
– И что князья злобиво живут друг с другом, сколь будет так продолжаться? Потому поганые и осмелели. Не ровён час, Руси придётся дань поганым платить, а князья о том и не помышляют, земли не могут меж собою поделить. Ярослав Русь собрал во един кулак, а они дедний завет попрали. Неладно, ох неладно, на Руси жизнь складывается.
– Не следует нам в княжьи распри встревать, не для того мы свою дружину содержим.
– Без отчей воли сел Изяслав в Муроме, вот пусть прежде к своему батюшке гонцов шлёт, пусть отцу кланяется.
Посадник слегка склонил голову, абы не выдать растерянность. Вот когда он почувствовал всем своим существом: в Ростове он не волостель, а так, одно название, раскланиваются перед ним просто по обычаю. Беспомощность и обида заполнили всю его душу. Говорят незлобиво, а каждое слово, будто копейная рана. Симоныч искоса посмотрел на тысяцкого, перевёл взгляд на протопопа. Бута сидел с непроницаемым лицом, что в голове у него, Бог знает. Иаков перебирал чётки, поднимая порой безучастный взгляд на бояр. «Ужель не найду у них понимания? Ужель не поддержат? – нервничал посадник с теплящейся надеждой: всегда так бывает, сначала спорят, чуть не до драки, потом всё-таки уступают. – Слову тысяцкого сейчас было бы самое время. А что же для них моё слово, слово посадника, пустое?» Обида выворачивала душу. Всматривался в дубовые лица.
– Уразумейте же, наконец, – посадник даже пристукнул ладонью по столу, – Изяслав в осаде! Помощи просит у нас! Пошто гнев княжий на себя навлекаете? Мономашич просит ратной помощи не у соседа, а у мужей отчины Мономаховой!
Бояре разом вскинули бороды. Десятки глаз сверлили Симоныча. О, какая глухая стена! Разве её прошибёшь добрым словом! А Бута молчит. Почему не поддержит посадника?
– Воля-то – ваша, а печаль – наша, – услышал посадник робкий ответ.
Сидевший рядом с дядькой княжич, хлопая недоумённо ресницами, смотрел то на бояр, то на дядьку. Боязливо стало Юрию от этой перебранки. Детским умом он понимал, что не получается у дядьки лада с боярами. Значит, быть беде, и захлюпал носом.
Симоныч покосился на княжича: «Пошто он здесь? Рано ему слушать непотребный лай боярский».
– Иди, Гюрги, на двор, там с отрочами погуляй, здесь тебе сейчас делать нечего, – тоном, не принимающим возражений, сказал дядька.
Юрий испуганно, молча удалился.
Смутно в сознании княжича пробуждались вопросы, ответы на которые он хотел услышать от всезнающего дядьки. «Почему не слушаются ростовские мужи воли княжьей? Ведь дяька есть посадник князя. А что будет, ежели дядька не помирится с боярами? Почему он не хочет, чтобы я слушал их споры? Ведь я же – княжич. Пока мал, но всё-таки я должен ведать, что мыслят бояре. Но как хорошо, что у меня есть дядька. Как бы я без него с боярами спорил?» И Юрию вдруг захотелось вернуться в Переяславль, к отцу, обнять матушку, прижаться к ней.
А из поварской в гридницу уже сочился, вызывая слюну, запах жареного мяса с луком, с чесночной подливой.
Симоныч полагал, что после думы, дружно приняв волю о помощи Изяславу, все сядут за столы в трапезной и по обычаю отметят общую вечину добрым заморским вином и яствами.
– Лукич, твоё слово должно быть впереди всех, а ты молчишь, – стараясь выдержать спокойный тон, говорил посадник.
Бута метнул многозначительный взгляд на посадника.
– Я, Симоныч, своё место знаю, – уверенный в себе, снисходительно ответил он. – Не ведаю, как в Переяславле, а у нас свои обычаи.
Он уже давно всё обдумал и решил. Настрой думцев ему был известен так же, как им известен был помысел тысяцкого. Но Буте хотелось показать посаднику, кто в Ростове хозяин – случай зело подходящий.
– Так что, Симоныч, ты наши давние ростовские обычаи через колено не ломай. Князю Владимиру мы кланяемся, но мы не холопы его. Много мы видели князей и посадников, но живём по своим поконам. Наши роды искони на своей земле сидят. А потому головы складывать по недомыслию князей нам нет корысти. Думцы об этом сказали, и ты слышал сие.
Отец Иаков встал со столца, что бывало в редких случаях. Он пытался побороть волнение.
– Думцы свое слово молвили, и аз благословляю их приговор, – Иаков приподнял наперсный крест, но его прервал возмущенный посадник:
