Тугоркана окружали два кольца телохранителей. Безысходность положения ввергла его в оцепенение – ему принесли весть о гибели сына. Казалось, хан вотвот воткнёт копьё в землю – и битве конец. Но это был лишь миг безволия хана, имя которого произносили с трепетом в Степи и в Руси. Он вдруг со звериным рёвом рванул поводья, конь встал на дыбы, ринулся вперёд, разорвав кольцо телохранителей. Тугоркан летел в самую гущу сечи, с ожесточением рубя саблей всё, что попадалось на пути. Телохранители бросились вслед за ханом, но тут же были размётаны нахлынувшей волной русичей.
Святополк с дружиной яростно отбивал атакующих степняков. Он не видел ничего вокруг, кроме холодного блеска стали. Воевода с дружинниками обступили плотным кольцом князя. Один из них, показывая мечом в сторону, кричал:
– Князь, посмотри! Тугоркан словно зверь, с цепи сорвавшийся! Ажо своих рубит!
Святополк увидел, как его тесть сокрушает одного за другим всадников. Охраны вокруг него не было.
– Хан умом тронулся! Смерти ищет! Скачи к обозу, возьми тенёта, да приведи отряд гридей, опутайте хана! Но смотри, чтоб ни един волос с его головы не упал! – крикнул Святополк дружиннику.
Но было уже поздно. Святополк увидел, как падает с коня Тугоркан – в его спине торчала сулица.
Тяжкая битва кончилась полной победой русичей. С великой скорбью и жалостью смотрел Святополк на умирающего на его руках тестя. Он велел накрыть его своим расшитым золотом корзном, а сверху положить стяг. Тело хана привезли в Берестово и похоронили со всеми княжескими почестями.
А черниговского князя с братом так и не дождались в Киеве. Олег говорил одно, а делал другое – не верил он двоюродным братьям. Слишком свежи были обиды от многих лет изгойства и потерь. На своих соотечественников он уже научился смотреть глазами византийских архонтов, считавших русичей дикими скифами с их грубыми обычаями и вероломством. И эти чувства, приобретённые за годы жизни в Византии, постоянно подогревались женой, византийской патрицианкой Феофанией Музалон.
Вереница лодий шла вверх по Клязьме. Не велика река, но норовиста, течение сильное, напор таков, что стоит чуть зазеваться с вёслами, как лодью с силой относит на стремнину в обратном направлении. А уж извилиста Клязьма, как никакая другая река: только один поворот прошли, а уже и второй впереди, только поглядывай, иначе на отмель или на топляк налетишь. Потому и не любят купцы ходить по Клязьме, да идтито некуда, только кочтники и попадаются.
«Тяжек ход по этой реке, не быть ей добрым гостинцем», – думал Симоныч, стоя у кормового весла, и наблюдая, как река принимает в свои объятия жёлтый лист, падающий, словно слеза, с прибрежного леса.
В душе посадника благость и умиротворение боролись с тревогой и раздражением. Симоныч пытался понять, откуда в нём это появилось, в чём причина, ведь не выявив её, не будет покоя. Копаясь в своей душе, он пришёл к мысли: благость – от ощущения причастности к величественному, торжественному состоянию природы перед уходом её на зимний покой; умиротворение – от исполненного долга: послал помощь Изяславу; тревога – от неведения о происходящих событиях в Муроме и Переяславле; раздражение – от вдруг возникшего неприятия его, княжьего посадника, ростовскими боярами!
Но тягостные думы исчезали при виде весёлых берёзовых перелесков, опушённых золотом осеннего листа. Берёзы сменялись дубравами, в тени которых иногда возникали алые «костры» рябины то по одному, то по другому берегу.
На становищах Симоныч весь отдавался во власть ночной тишины и манящей тёмной глубины неба. Ночь, а не холодно. Лежа на спине, он жадно всматривался в скопления звёзд, россыпи которых, казалось, висели так низко, руку протяни, и вот они в ладони. Вслушивался в спящий лес, в стрёкот костра.
Поп Мартирий тоже не желает идти спать в шатёр, ворочается на своей полстнице, да покаянный тропарь без конца нудно гнусавит.
– Не дал тебе, отче, Господь голоса, так уж не гнусавь, – заметил посадник. – Послушай лучше ночь, небо, лес. А реку слышишь?
– Слышу, – отозвался шепотом Мартирий, словно боясь кого-то спугнуть.
– А что ты слышишь?
– Слышу, как Небо с Землей разговаривает.
– И о чём же они беседуют?
– Земля благодарит Небо за оплодотворение. Она зачала новую жизнь, кою будет зиму вынашивать, а по весне выплеснет ея людям на радость.
– Вона как! Да ты, оказывается, философ, благомудренный поп. Ну что ж, поговорим, уж коли оба не спим, – Симоныч поднялся, подложил в костёр хворосту. – Так-то веселее будет.
Пламя взметнулось вверх. Причудливые движения теней заиграли по кронам деревьев, пробуждая фантастические воображения.
– Вот скажи мне, отче, почему жизнь на земле так погано устроена: войны, усобицы… Неужели Бог не видит, что на земле-то творится? За что он так жестоко наказал всех людей? Думаю об этом иногда и никак уразуметь не могу – за что? Неужели за то, что человек захотел познать самого себя и суть мироздания?
