– А разве Господь сказал, что у человека на земле будет рай? Земное бытие – это лишь преддверие настоящей жизни. Прародители наши захотели познать, что есть зло и что есть добро, вот и познаём до сих пор. И не мы с тобою одни о том говорим, и до нас люди сими вопросами задавались, и после нас будут искать на них ответы. Сей разговор вечен.
– Но ведь умом человеческим мир не объять. Значит, и до Бога человеку безнадёжно далеко. Жизнь получается бессмысленной. И ждут люди в духовном бессилии конца света. Ты, Мартирий, головой не качай, знаю, скажешь, Бога познают верой, послушанием, покаянием… Иной раз смотришь на вашего брата иерея, и думаешь: а сами-то вы, попы, верите в то, что проповедуете? Ведь легче всего говорить о том, чего ни познать, ни доказать нельзя. Мне однажды пришлось слышать невзначай разговор стариков, так вот, они меж собою говорили, что, чем дольше живёшь на земле, тем больше от жизни обид терпишь. Я и задумался, какое будущее меня ожидает? Такое же, как у этих стариков? Если Бог действительно всемогущ, как говорили старики, то почему он создал столь гнусное существо в облике человека? Ведь злее человека нет в мире другого существа. Зверь убивает зверя по привычке – есть хочется, выжить надо, а человек уничтожает себе подобного осмысленно. Люди всегда находят в своей среде врага, если не во вне, то в своём же племени, в своей же семье, и это не стремление к выживанию, это скудонравие, безбожие, вызванные всеми пороками, кои существуют только среди людей.
– Во-он ты куда зашел, боярин. Войны, усобицы – это грех княжий, и ты его на всех людей не возлагай. Ты на земле прожил всего два десятка лет, а уже в смысле жизни разуверился. А в Писании что сказано? «Очистите руки, грешники, освятите сердца, двоедушные». Вот к этому и надо направить свое благодушие.
Симоныч от души рассмеялся.
– Нет, не разуверился я. Пока ещё блуждаю в поисках смысла. Что будет дальше, не знаю, но спасать мою грешную душу пока ещё рано, у меня есть задумки, как жизнь сделать добрее на нашей грешной земле. Не получится – может, в чернецкую рясу оболочусь. Вот тогда и судите меня по грехам моим.
– Понимаешь, Гюрги Симоныч, чем больше задумываешься о сущности бытия, тем больше озлобленность тебя одолевает. Не каждый благоумный муж может одолеть этот омут жизни. Иных он затягивает, и выхода не находят, понимают, иже надо сопротивляться, но нет сил. А тут и приходит на помощь наш брат, поп. Ведь за нами Церковь Православная со всем ея духовным могуществом. Так что ты не чурайся нас. Человек должен иметь желание побороть в себе гордыню смиренномудрием.
Ночную тишину разорвал хохот филина, многократно повторившийся и заглохший в лесной чаще. Собеседники вздрогнули, перекрестились.
– Вот разбойник, будто спьяну хохочет. Не люба мне эта птица. Весь лес спит, а для него самые ловы. А скажи, отче, почему ты с Иваном-то не пошёл к себе в Кучково?
– Спешил боярин. Варвара Никодимовна у него хворая, не может он её оставлять надолго. А мне ещё по хозяйским делам кое-что для храма надо было сделать. Свечи закупил, шандалы в кузне заказал. У протоиерея Евангелие выпросил, правда, за огромную цену. Ох, и прижимист отец Иаков. У него все клопы и тараканы на цепи сидят.
– Еще бы! Ишь, чего захотел задарма получить! Книга – это не товар, это… – Симоныч подбирал сравнение, – это… это духовность человеческая, хлеб духовный. Ведь за одну книгу можно двух коней с полной упряжью выменять. Да и не в том дело. Кто любит книгу, тот к ней относится, как к живому существу, уж я-то знаю, ибо сам книги собираю. Немало мне книг досталось от отца.
Долго ещё лилась беседа в ночной тиши.
У Ивана теплилась надежда, что привычный спокойный быт родного имения благотворно повлияет на Варвару и, даст Бог, она осилит свой недуг. Но тревога оставалась, и дети, замечая беспокойство отца, почти не отходили от матушки, готовые хоть чем-то помочь. Лекарь на немой вопросительный взгляд Ивана пожимал плечами, вскидывая очи к небу.
Усилием воли пытался Иван подавить заползавшее в сознание недоброе предчувствие и думал только об одном: чем помочь жене, таявшей на глазах.
– Ладушка моя, я сделаю всё, что велишь, лишь бы хворь прошла.
– Ежели лекарь бессилен, значит, хворь моя полностью в руце Божьей. Судьба Сысоя меня беспокоит. Я вижу, ты иначе стал к нему относиться после рождения Степана.
– Ты напрасно об этом…
– Смилуйся, Иван Степаныч, выслушай меня. В моём состоянии пустословить грех.
– Ты встанешь. Тебе нужна вера в то, что ты сможешь одолеть хворобу.
– Я потщусь, но ты выслушай меня. Я понимаю, что ты не поставишь Сысоя впереди Степана. И не об этом я беспокоюсь. Но умоляю тебя, не гони его от себя, не обижай. Скажи ему прямо, чтоб он не надеялся на первородство. Ведь я же понимаю и не осуждаю тебя. Я благодарна тебе – с тобою была счастлива. Так выполни же мою последнюю просьбу. И знай: мне одинаково дороги Сысой и Степан.
Иван долго сидел задумавшись. Слышит ли он жену? Понимает ли её?
– Хорошо, душа моя, я выполню всё, как пожелаешь. Только ты сначала поправляйся.
