Лошадь споткнулась и упала. Затем снова встала, изо всех сил рванулась в сторону, оборвала одну оглоблю и, повернувшись и волоча зад, упала прямо в сани, забилась в смертельных судорогах. Летчик успел выбраться из саней, иначе был бы придавлен лошадью. Образовалась хорошая баррикада. Летчик залег за санями и лошадью, снял тулуп. Вояки всей группой двинулись к нему по глубокому снегу, на ходу стараясь стрелять, и кричали: «Русь, руки вверх».
Летчик лежал не стреляя. Когда подошли на расстояние 180-200 метров, он одиночными меткими выстрелами из автомата заставил их залечь.
Офицеры подняли солдат и повели их в атаку на одного укрывшегося человека. От метких одиночных выстрелов один за другим падали и больше не поднимались незадачливые вояки. На мгновение возникла паника, солдаты шарахнулись назад. Снова были остановлены, и по-деловому была организована атака на противника в единственном числе.
Короткими перебежками двигались наступающие цепи эстонцев и немцев. Они скучились полукругом в 12-15 метрах от оборонявшегося. Летчик поднялся во весь рост, бросил три гранаты и длинной автоматной очередью заставил всех залечь. Пролежав три минуты, наступающие стали подниматься для нового броска в атаку. Со стороны летчика раздавались отдельные выстрелы из пистолета, каждый из которых пронизывал одного из наступающих. Стрельба со стороны летчика быстро прекратилась, а наступающие не только все стреляли, даже бросали гранаты. Не отзывающийся на выстрелы противник был окружен тесным кольцом. Он лежал навзничь, в его правой руке, которая была согнута в локте и лежала на груди, крепко был зажат пистолет.
Кто-то из солдат крикнул: «Он убит». С опаской люди стали подходить, сжимая кольцо, держа наготове оружие. Командир роты эстонского легиона наставил свой пистолет к лицу мертвого летчика и три раза выстрелил в упор, чем дал повод для глумления.
Солдаты мертвое тело в упор изрезали длинными автоматными очередями, били прикладами винтовок. Через пять минут тело только что дорого отдавшего свою жизнь героя превратилось в фарш, перемешанный вместе с одеждой.
К месту сражения в момент глумления подъехали в легких санках немецкий полковник с адъютантом. Сражением он был очень недоволен. Приказал немедленно выстроиться, отдельно немцам и эстонцам. В нервной горячке он не мог выговорить ни слова. Вылетали шипящие фразы и ругательства.
Успокоившись, попросил доложить потери. Командир роты эстонского легиона, длинный тощий белобрысый эстонец, на ломаном немецком языке доложил: убито 18, ранено 22. Полковник от изумления визгливо крикнул: «Вы все олухи и скоты». Показав пальцем на месиво из мяса и одежды, сказал: «А это герой», потом скомандовал: «Шагом марш в деревню».
За ранеными и убитыми приехали на лошадях, отвезли одних на лечение, других – на немецкое кладбище. Подобие трупа летчика было оставлено в поле на съедение волкам и воронам. Ночью труп летчика был отвезен в лес и захоронен неизвестно кем. Везли его двое на маленьких санках. Если судить по следам, то один след был большого размера, подшитых валенок, другой был тоже в валенках, но небольшого размера. Один из них был мужчина солидных размеров, второй след остался загадкой. Могла быть женщина, мог быть подросток-мальчик, трудно сказать. Участниками этого знаменитого сражения были три человека из охраны лагеря. Это солидный Клехлер, дурачок Ян Миллер и юноша Лехтмец.
Клехлер с первого дня относился ко всем военнопленным культурно, не кричал, не ругался. Он вечером рассказал про погибшего героя-летчика возвратившемуся с мельницы Меркулову, при этом в конце добавил: «Россию с такими героями победить нельзя. Правильно Фридрих Второй сказал в 1762 году, когда русские войска вошли в Берлин: русских можно всех перебить, но победить нельзя». Павел Меркулов внимательно посмотрел в глаза Клехлеру и сказал: «Золотые слова и вовремя сказаны». На этом они попрощались, и Меркулов, гонимый холодом, вбежал в холодный барак, а затем в тепло натопленную келью двух Иванов – врача и коменданта, где снова читались и расшифровывались загадочные притчи из Библии. Притом за каждую фразу спорили, доказывали друг другу, затем соглашались и снова читали при тусклом свете 15-вольтовой электрической лампочки, часто мигающей.
Павел Меркулов сел на деревянную короткую скамейку к топящейся чугунной печке, задумался: почему Клехлер именно с ним решил поделиться своим мнением об этом летчике. Сатанеску хотя и не участвовал в операции, прекрасно знал все подробности, но молчал, а этот эстонец, знавший его как военнопленного не более недели, уже рассказал то, что немцы будут скрывать.
«Кто этот Клехлер и что он от меня хочет? – думал Меркулов. – Каждый раз, как возвращаюсь с работы или прихожу в лагерь днем в дежурство Клехлера, он обязательно старается заговорить со мной. Все покажет время, а сейчас спать».
