У коммерсанта Сатанеску торговые дела шли хорошо. Из Германии да, по-видимому, Испании и Италии спекулянты, искавшие легкой наживы, ему привозили спички, зажигалки, камушки к зажигалкам, сахар, сахарин и так далее в обмен на тряпки, обувь и посуду.
В магазине имелись все товары первой необходимости вплоть до коньяков, шоколада, апельсинов и лимонов. Самый ходовой товар его был – самогон, доведенный до крепости спирта. Золото и серебро он в оборот не пускал, а складывал и хранил в объемистом чемодане.
Если с начала своей коммерческой деятельности он денег не признавал никаких, то сейчас не гнушался ни русским рублем, ни немецкой маркой, ни испанских, ни французских и так далее.
Все, кроме золота и серебра, он тут же пускал в оборот. В победе немцев он был уверен, а поэтому строил иллюзии присвоения и восстановления Волховской ГЭС и в недалеком будущем видел себя магнатом электроэнергии в России. Запасы благородных металлов с каждым днем увеличивались, жить одному в маленькой комнате стало небезопасно. Зная его коммерцию, немцы, испанцы, эстонцы могли рискнуть с целью ограбления.
Предприимчивый коммерсант все это предвидел. Он взял к себе в телохранители Палипчука – военнопленного, работающего на мельнице в машинном отделении. Палипчук день работал, а вечером в коридоре напротив комнаты Сатанеску расстилал матрац, укрывался теплым ватным одеялом, не то бодрствовал, не то спал, но достаточно было скрипнуть дверью или лестничными ступеньками, он вставал и окликал идущего. Сатанеску уже был готов к встрече с другом или врагом. За эти услуги Палипчуку были созданы особые условия. Питался он с немецкой кухни. Получал полный паек немецкого солдата, стал упитанный, а среди военнопленных очень важный. В лагере он больше не появлялся. Ранее добродушный 30-летний украинец с богатырским телосложением настолько заважничал, что от военнопленных, работающих с ним, стал требовать, чтобы называли его пан Палипчук. Имя пана Палипчука ему быстро привилось, и скоро весь лагерь называл его так.
К концу марта, когда на дороге стала появляться вода, а на припеках – проталины, чувствительные лучи солнца стали согревать днем все живое, а ночью верх брали морозы, Палипчук исчез. О его тайном исчезновении между собой в лагере военнопленные поговорили дня два, а затем все забыли.
Повар Митя Мельников утверждал, что спустя две недели видел Палипчука в немецкой форме в Новгороде при очередной поездке за хлебом для лагеря. Но Митя мог и ошибиться. Имеется много немцев, схожих с Палипчуком.
Таджик Алиев и казах Абдурахманов в лагере ни с кем не дружили. Держались обособленно, недоверчиво. Жили в самой крайней дощатой комнате, самой холодной.
Алиев – до войны прокурор одного из южных районов Таджикистана. Говорил на русском языке почти без акцента, немного знал немецкий. В случае необходимости при помощи мимики, жестов и нескольких десятков немецких слов Алиев и немец понимали друг друга.
Казах Абдурахманов по-русски говорил с большим акцентом, но изъяснялся довольно хорошо. Он обладал каким-то особым слухом, даром природы. В его ушах как бы был сделан особый приемник, который мог принимать слова нужного собеседника на расстоянии более километра. Как говорил Алиев, он его слова слышал, работая в разных местах. Алиев на дороге, а Абдурахманов – на немецкой кухне. Оба они с большим уважением относились к повару Хайруллину Галимбаю, перед ним заискивали, дарили ему разные безделушки, найденные на дороге, давали сигареты и табак, вытрясенный с окурков сигарет и сигар.
В свою очередь, Галимбай Хайруллин при раздаче пищи наливал им по две порции похлебки одной гущи. В строй они приспособились вставать так: последними в самый конец колонны. Поэтому всегда направлялись на работу в немецкие гарнизоны, стоявшие вблизи лагеря. Они старательно исполняли там все работы. Мыли пол, готовили дрова, носили воду, за что получали все помои, окурки, а иногда и целые сигареты. Их объемистые вещевые мешки были всегда до отказа набиты, но чем, никто кроме них не знал.
Жизнь в лагере они хорошо переносили и выглядели неплохо. На вечерних лагерных торгах они были постоянными покупателями и продавцами. Продавали куски хлеба, окурки сигарет и сигар, лагерную похлебку, вареное конское мясо. Торговля шла на русские и немецкие деньги, одежду, обувь. Покупали часы, портсигары, компасы и так далее. Все это сбывали немцам в обмен на хлеб, мясо, сигареты. Немцы к ним как к нацменам относились снисходительно за их коммерцию и, главное, за знание Алиевым нескольких десятков немецких слов. Поэтому часто с работы их отпускали одних без конвоя.
Часто и на работу уходили одни. Военнопленные над Алиевым шутили. При встрече говорили: «Прокурору везде вера, даже у немцев. Ходит один без конвоя. О побеге ему и думать не надо. Живет у немцев лучше, чем дома. Не хватает только ишака и жены». Алиев отшучивался, говорил, со временем будет и то, и другое.
