В середине апреля в период самой распутницы на полях снега почти не было, он держался только на затененных опушках леса, краях оврагов и в ложбинах. В лесу еще лежал сплошным ковром. Малые реки и ручьи превратились в водные преграды. Река Веронда вздулась, по ней шли отдельные небольшие льдины. Пологие берега реки, образуя пойму, были затоплены далеко от русла. Река походила на устье большой реки с тальвегами и лиманами.
В это тяжелое для побега время Алиев и Абдурахманов исчезли из лагеря. В течение двух суток в лагере о них никто не вспомнил.
Первым узнал об их исчезновении Сашка Морозов, вечером после ужина в легких и горле у него так щекотало, что он не находил себе покоя – сильно хотелось курить. Обошел всех своих друзей, ни у кого не было табака. Вспомнил, что Алиев днем у поляка выменял пачку сигарет "Прима" на маленький складной ножик. Нашел место на нарах, где спали друзья, но там было пусто. Соседи по нарам объяснили: «Их еще не было с работы». Морозова это заинтересовало, он обошел весь лагерь и еще раз проверил место на нарах.
Алиева и Абдурахманова в лагере не было, с работы все пришли. Новостью он поделился со своим другом Шишкиным и Гришей Сталиным и, не покурив, улегся на голые нестроганые доски нар между двумя друзьями.
К Морозову подошел Павел Меркулов, поприветствовал друзей, коротко спросил: «Как ваши дела?» Сашка вздохнул тяжело, затем сел на нары: «Ничего не идет на ум, становлюсь меланхоличным, ни о чем не могу думать, одна мысль сверлит мозг: курить, курить».
«Я не курю, ты же знаешь, но могу помочь», – сказал Павел. Морозов аж на месте не усидел, спрыгнул на пол, подошел к Павлу и хрипловато попросил: «Павел, прошу тебя, выручи, не усну, если не покурю».
Павел вышел и через 2-3 минуты принес две сигареты, передал их Морозову, он медленно прикурил и дым потянул к себе в легкие, стараясь не упустить ни одного грамма напрасно. К нему потянулись с нар десятки рук, с выкриками "Двадцать-десять-пять-два" и так далее. После трех затяжек голова легко, приятно закружилась, затем сигарета стала переходить из рук в руки. Морозов высказал свое подозрение по поводу Алиева и Абдурахманова. Исчезновение было загадочным, и, главное, немцы не поднимали тревоги.
Утром следующего дня, как и обычно, к завтраку, чтобы получить кусочек хлеба в 250 грамм, намазанный заплесневелым кислым повидлом, и кружку травяной заварки, пришел комендант лагеря, щуплый плюгавый немец маленького роста. Его помощник и конвой стали спешить с получением завтрака и выгоняли строиться всех здоровых и больных, кто мог ходить. Немцы кричали: «Русь, шнель, шнель», русские полицаи пускали в ход нецензурные слова и с дубинками выгоняли с территории лагеря. Люди на ходу съедали жалкий паек хлеба и выпивали кипяток, строились.
Комендант Кельбах и охрана лагеря узнали о побеге только тогда, когда Алиев и Абдурахманов были пойманы немцами в соседней деревне.
Для опознания беглецов был приглашен в деревню комендант Кельбах. Находчивый Кельбах без суда и следствия по закону военного времени единолично вынес приговор.
Для приведения приговора в исполнение прихватил с собой переводчика Юзефа Выхоса и татар, случайно оставленных на кухне для очередной разделки дохлой лошади, Хайруллина Изъята, Ахмета и Мухаммеда. Всех троих вооружил железными лопатами. Вся группа из четырех человек в сопровождении коменданта Кельбаха, тонкого длинного поджарого немца, под слабо палящими лучами солнца вошла в деревню.
По деревне праздно шатались немецкие солдаты. Комендант остановил группу на краю при входе в деревню, сам ушел к центру и появился минут через десять. Следом за ним под усиленным конвоем вели Алиева и Абдурахманова. Их вывели в пойму реки на луга, расположенные в 500-600 метрах от деревни. Туда же были приведены Кельбахом переводчик Юзеф Выхос и его друзья. Кельбах по-деловому разметил ширину и длину могилы. Изъят, Ахмед и Мухаммед энергично приступили к копке. Верхний мягкий по-весеннему набухший дерновый слой почвы быстро был удален с могилы. Второй слой на штык лопаты был полумерзлый, но хорошо поддавался копке. Алиев и Абдурахманов, которых немцы окружили полукольцом, стояли в 5 метрах от готовящейся для них могилы. Ноги их, по-видимому, плохо повиновались голове и с большим трудом держали туловище. Поэтому они попросили разрешения сесть. Кельбах им разрешил. Они быстро по-азиатски сели на сырую холодную лужайку, ловко подогнув ноги, и сделались неподвижными, как статуи. До отказа наполненные вещевые мешки висели у них за спинами. Кельбах подошел к ним, складным ножом обрезал лямки, развязал и вытряхнул содержимое на лужайку с посеревшей сухой травой, вышедшей из-под снега. В мешках были две пары немецких сапог, две немецкие плащ-палатки, табак, сигареты, хлеб, галеты, концентраты супов и каш и так далее – все немецкого происхождения.
