Восприятие змеи как хтонического существа в этом контексте вполне закономерно, именно змея служит порогом при переходе из «человеческого» мира в «нечеловеческий». Змей, как похититель и поглотитель, также абсолютно адекватен ситуации перехода, о чем писали Б. Рыбаков и В. Пропп. Однако, семантика змея в архаических индоевропейских культурах более многогранна, ему принадлежат функции хранителя богатств, а также покровителя домашнего очага и др. Именно поэтому змея здесь имеет два ярко противоположных друг другу вида изображения:
Змей – дракон, выписан народным умельцем с любовью и восхищением. Достаточно уплотненное тело раскрашено различными орнаментальными элементами, крылья чаще всего аналогичны крыльям летучей мыши. Очень часто изображался «волк – огненный змей» – дракон с волчьей головой, у которого крылья и голова были раскрашены киноварью.
Змей показан почти графически, его тело напоминает стелящееся или же ползущее травяное растение.
«Размыкание» змея необходимо при ритуале перехода, который одновременно является ритуалом очищения и «посвящения в люди», «вочеловечивания», то есть получения «прав на гражданство» в своем обществе. Этот ритуал связан с пространственно-магическим членением космоса на «свое» и «чужое», и, соответственно, ориентирован на поддержание внутренней и внешней стабильности. [178] Мужчина, «снимающий волчью шкуру», обретает иной статус во взаимоотношениях с членами своего клана. При этом ритуальный смысл сюжетов становится более понятным, а возможные космогонические ассоциации получают прочную привязку к базовым мужским практикам.
Процесс перехода границы (выхода из «своего» сакрального пространства) связан в мышлении древних европейцев с ритуальной смертью, имеющий также и прямой магически значимый смысл: воин, вышедший в поход, заранее получает героический статус, то есть статус «мертвого», перешедшего границу, пересечение которой маркируется как переход в иной мир. Отсюда оживляющее действие «мертвой» (божественной) и «живой» (реальной) воды. Сказочные перевоплощения (ряжения) в животных, появление сказочных сверхъестественных персонажей, помогающих в пространстве чужих, и одновременно утверждающих успех инициации воина – вождя правителя, это обязательные процессы становления гражданских прав героя. Ментальная память борьбы с врагами в художественной интерпретации сформировала метафорические сюжеты сказочных пространств, в которых змееборство, пожалуй, было основным.
Сказочные сюжеты и персонажи стали основными темами примитивных листов. Иконописные образы, соединяясь с рисунками сказок, создавали наивно-умильное пространство воспоминаний детства, понятного и любимого всеми группами общества.
С самого раннего детства человек ищет и находит того, кому он хотел бы подражать, «с кого делать жизнь».
Наблюдения за детьми показали, что самое первое сознательное ограничение инстинктивных желаний и импульсов начинается с попыток скопировать рассуждения и действия тех, кем они восхищаются, кто является для них объектом подражания. Чаще всего в качестве объекта почитания и подражания ребенок принимает кого-то из старших в своей семье – отца, мать, старшего брата. В более позднем возрасте поиски объекта почитания выходят за пределы семьи.
Герой – змееборец, избранный человеком в качестве объекта подражания, представляет собой действующую модель, по которой человек строит свою жизнь.
С годами, на основе первоначального ядра психики как некоего каркаса, человек формирует сценарную основу своей жизнедеятельности, постоянно достраивает и дорабатывает ее, приводя в соответствие с новой информацией, вытекающими из нее новыми представлениями о мире. [179] Но в непрофессиональных увлечениях искусством, в его мышлении остается первоначальный образ героя, концентрирующий в себе наиболее значимые черты выражения. Детский рисунок является основной примитивной, наивной живописи, соединившись с увиденным иконописным образом актуализирует идею понимания непрофессиональным умельцем сюжета иконографического письма.
В примитивной иконописи святой Георгий превратился в лубочно-игрушечного мальчика на лошадке, побеждающего игрушечно разукрашенного дракошу., совсем не страшного и по-детски понятного.
В различных культурах (болгарской, русской, молдавской, словацкой) образ святого Георгия в примитивной иконописи приобретает форму выражения специфически национального искусства, образует эстетический вкус народно-традиционной культуры и эстетическое восприятие представителей конкретного этноса.
В «народных письмах» существовала индивидуальная трактовка сюжетов и образов.
А.А. Федотов-Давыдов назвал бумажные иконы «в известной мере светским изображением на духовные темы». [180] Такими же светскими изображениями на духовные темы была украинская живопись на стекле XVIII–XIX вв. [181]
Живопись на стекле не является чисто украинским народным искусством. Она имеет весьма древние традиции в мире, а своими корнями уходит во времена Византии и Рима.
