Успешно приняв инструкции Леона, мы подошли к огромной деревянной двери, что отделяла нас от знаний всех поколений. Не приложив особых усилий, дверь отворилась. Я ходил по одним рядам Архива, пока остальные члены нашей группы изучали другие ряды в поиске нужной книги. На полках лежали ничем не примечательные свитки, другие документы, но нужной книги там не находилось, но взглянув на верхнюю полку, заметил, что там лежит лишь одна книга. Поднявшись на полку с помощью лестницы, что стояла рядом, я взял книгу в руки. Обложка гласила, что название книги – “Πολυσύμπαν10”. К сожалению, из названия я понял лишь то, что оно написано на греческом языке, которым я не располагал. Но название было не тем, что мы искали – нам была нужна суть. Книга была очень ветхая, но изнутри практически не была изувечена. Судя по всему, эту книгу переписали, чтобы сохранить историю, оставив обложку оригинальной. Замечательным было то, что книгу давно никто не брал в руки – об этом говорит огромный слой пыли на обложке. Мало того, что книга была аккуратно переписана: она была переведена на русский язык, что не могло не радовать. По большей части, содержимое книги не было чем-то неординарным для нас, но всё же там были и некоторые сведения, которые были нам неизвестны ранее. Мы читали совместно и поочередно: пока Эрнест и Леон делали пометки в своих записях, я и Мария читали книгу, чуть ли не сидя на одном стуле. Судя по содержанию нескольких глав книги, этот “скрещённый” мир существует в среднем 7 дней (как нам и было известно ранее), а далее мир и все его жители аннигилируются, как частица при столкновении с античастицей, что делало возвращение “переместившихся” в свои миры обязательным, если, конечно, этому избранному не хочется быть стёртым Вселенной. Теперь уже вполне аргументированно можно обозначить, что против меня и Марии выстроилась вся Вселенная и весь мир. Мои намерения в моей голове вмиг переменились на более радикальные: максимум из свободного времени мне хотелось выделить для Марии, а в самый злосчастный понедельник, вопреки всем правилам и законам, которые перечислены в этой книге, я отправлюсь в путь вместе с Марией, ведь меня уже не беспокоила моя дематериализация, аннигиляция и смерть. Всё, что не касалось Марии, мне казалось лишённым всякого смысла, ровно таким же бессмысленным виделся мне мой прежний мир (такую реакцию моего разума даже трудно объяснить, до сих пор не могу понять, почему так происходит); но выходит и такой реквием по моей мечте.
Скоро книга была нами окончательно исчерпана, ведь все заметки были сделаны, а ответы на многие наши вопросы были получены. Я поставил книгу на прежнее место на полке, прямо в тот же непыльный участок, где ранее и располагалась книга. Вся команда начала покидать Архив. Дом, в котором жила Мария, размещался совсем недалеко от Архива, отчего возник достаточно хороший шанс провести на толику больше времени с Марией, что весьма удовлетворяло моим пожеланиям, которые я совсем недавно себе установил.
Мария шла замечательно погрустневшая, но даже такую грусть тяжело было за ней наблюдать. Я прекрасно понимал, чем вызвана эта грусть – причина не менялась – но сиюминутного решения на поверхность не выходило, оставалась лишь воля недостоверной импровизации, которая, впрочем, могла бы меня вывести из неловкого положения молчания.
– Странно, что какие-то учёные так давно нашли этот мир, но их теории так и не дошли до нас, даже с учётом прошедшего времени.
– И вправду; вообще всё это странное, не так ли? – взволнованно, даже гневно, усмехнулась Мария.
– Действительно… – я исчерпал свой словарный запас от неожиданности фразы Марии.
Смело можно заявить, что практически всякий человек испытывал ощущение острой неисправимой сковывающей ещё более неловкости, что возникала при достаточно длинном молчании обоих участников диалога. Такая же ситуация возникла и сейчас. Уровень мною испытанного в тот момент конфуза трудно сравнить с какими-то материальными объектами или же с определёнными чувствами. Сложнее всего эта ситуация приходится в случаях тотального внутреннего молчания: когда даже внутренний Я замолкает, а мысль явно не желает попасть в сознание.
Снова передо мной был дом Марии. Я уже начинал к нему привыкать, стал привыкать ко всей случившейся ситуации.
– «Ко всему-то подлец человек привыкает! – писал ведь Достоевский, а к молчанию неловкому не привыкнуть никак» – подался от безысходности в беседу с внутренним Мной я.
– «Но и Мария немало взволнованна сейчас! Видно по выражению, размышляет; лучше не беспокоить, право» – отзывалось эхом в глубине разума в качестве ответа от внутреннего Меня.
Хоть и нота смущения не спадала, никто из нас, кажется, не изволил нести обиды в себе.
– Феликс, спасибо, что проводили! доброй вам ночи! – но именно в этот момент без следа ушла всякая неловкость, а Мария говорила достаточно милым тоном.
– Мария, и вам спасибо… за компанию! доброй ночи и вам! – ответил я, а затем задумчиво побрёл туда, куда глядели глаза в принципе всякого бездумного идущего.
