Со мной в школе работала учительница немецкого языка К., еврейка. Как-то поздней осенью 1941 года она пришла ко мне в кабинет (я тогда был завучем школы) и, плотно прикрыв дверь, сказала:
– Я хочу с вами поговорить по одному вопросу. Только пусть это будет между нами. Как вы считаете, В.Д., уезжать нам или не уезжать?
Она спрашивала о своей семье. Отец ее был простым портным. Он не хотел эвакуироваться с большевиками.
Я, конечно, посоветовал ей немедленно уезжать. Слухи об уничтожении немцами евреев подтверждались. Но и она, и ее семья не верили этим слухам. Считали, что это – большевистская пропаганда.
Я привел эти примеры – их привести можно значительно больше, – чтобы показать, каковы были настроения учителей.
Не могу не указать еще на одно доказательство антибольшевистских настроений учительства. Этим доказательством является то большое число учителей, которое осталось в занятых немцами областях. Остались сознательно, чтобы не уходить с большевиками, чтобы принять активное участие в борьбе против большевизма. Немецкая политика принесла жестокое разочарование. Но это уже вопрос другой.
Я не хочу сказать, что именно среди учителей было наибольшее число антибольшевиков. Представитель любого другого слоя народа может возразить мне – и будет прав: среди всех слоев доминировали антибольшевистские настроения. Но каждый из нас лучше всего знает тот слой, к которому принадлежал. Если это так, если и среди других слоев народа так же много антибольшевиков, как среди нашего учительства, то мы можем сделать весьма оптимистические выводы: наш народ в подавляющем своем числе против режима. Учителя, как часть народа, всегда жили его интересами, его надеждами.
Отсутствие помещений для занятий. Призыв учителей в армию.
Настроения среди учащихся и учителей.
Казалось бы, что в тоталитарном государстве, где все запланировано, где все рассчитано на годы вперед, такие события, как война, не должны были бы вызвать резких перемен в жизни страны. В действительности картина совершенно иная. Вся жизнь нарушается. Ведь даже такая война, как война с маленькой Финляндией[255], нарушила всю экономическую жизнь страны. Исчезли многие продукты. Появились очереди. Сократилось количество пассажирских поездов. Во многих городах школьные здания реквизировали под госпитали.
Все это, только в грандиозных масштабах, повторилось во время Второй мировой войны.
Прежде всего, реквизировали примерно половину школьных зданий, разместив в них госпитали и различные военные учреждения. Занятия в таких школах либо вообще прекратились, либо начали проводиться в помещении других школ, в третью смену (вторая смена была почти в каждой школе), либо в наспех оборудованных жилых зданиях. В частности, школа, в которой я работал, разместилась в жилых домах рабочего поселка.
Осенью 1941 года школу посещали не более 50% учащихся. Причин непосещения школ было несколько: 1. Школам почти не давали дров и угля – и занимались в нетопленых помещениях. 2. В семьях, отцы которых пошли на фронт, начали работать матери и старшие дети, младшие оставались безнадзорными. 3. Вообще настроение было такое: «Ну, зачем сейчас учиться, время тратить, все равно со дня на день немцы придут. Снова начнем».
Грубых нарушений дисциплины в школах не наблюдалось, но участились случаи проявления антисоветских настроений. На детях отражались настроения семьи.
Учителям не давали так называемой брони, т.е. учителей не освобождали, как других, например, партийных работников, директоров заводов, крупных инженеров и т.д. от призыва в армию. Бронь получали только некоторые директора школ. В ряде школ поэтому прекратилось преподавание отдельных предметов: найти учителей взамен мобилизованных было почти невозможно. Зимой 1941 года школы работали с 50% общего состава учащихся. Весной, когда начались бомбежки, занятия во многих школах вообще прекратились.
Во время войны антибольшевистские настроения среди учителей и учащихся резко усилились, чаще проявлялись.
Вот один из фактов. Зимой 1942 года в Воронеже каждую ночь проводились облавы на дезертиров, среди которых были и бежавшие с фронта, и уклонявшиеся от призыва. Одним из сборных пунктов, куда милиция и НКВД собирали арестованных, была школа, в которой я работал. Каждую ночь со сравнительно небольшого района собирали по 40-50 человек дезертиров. Об этом знали и преподаватели, и ученики. И если во время массовых арестов 1937 года в учреждениях сослуживцы разговаривали об арестах только шепотом, с близкими людьми, то теперь об облавах на дезертиров говорили открыто, не скрывая своего отношения к происходящему, не скрывая своего отношения к власти.
