.2, 3, 4 и днем, и ночью через город шли остатки разбитых дивизий. Проносились автомобили, катили повозки, спешили измученные, голодные красноармейцы. Многие из них были без оружия. Они просили у жителей хлеба. К вечеру 4 июля город покинули милиция и НКВД. Вечером же 4 июля в город ввели свежие резервы. Видимо, советское командование делало попытку удержать его. Войска расположились в крупных зданиях. Жители ушли в подвалы, щели, на берег реки Воронеж.
.5 июля утром город обезлюдел. Жители не выходили из домов. Власти бежали. Войск нигде не было видно. Часов в 7 утра, 5 июля, немецкий самолет сбросил бомбу на здание ДКА[275]. Через час началась бомбежка, которая продолжалась с короткими перерывами до вечера 6 июля.
Один за другим заходили эшелоны «юнкерсов» по 12, 18, 30 штук и с ревом пикировали на город. Войска отошли к реке.
„Я наблюдал бомбежку с окраины города, от реки, куда ушел с семьей из центра, где жил.
Днем 5 июля решил сходить домой. Немецкие самолеты появлялись над городом через каждые 10-15 минут. Я задержался в центре, который был уже почти разрушен, и на обратном пути попал прямо под «юнкерсы». Они шли правильным строем, по три штуки вместе, сравнительно на небольшой высоте, как раз наперерез мне. Возвращаться было поздно, и я решил опередить их. Побежал по улице, поминутно поглядывая на небо. «Юнкерсы» приближались удивительно быстро, ревя моторами, четко выделяясь на безоблачном июльском небе. Сердце бешено колотилось в груди. Проскочу или не проскочу? Чувствуя за собой тяжелое дыхание тоже бегущего человека, как-то странно всхлипывающего, я из последних сил побежал еще быстрее, но самолеты были уже над головой. Совершенно инстинктивно я бросился на землю и в ту же секунду, после короткого страшного воя, загрохотали один за другим взрывы. Я лежал у дерева, в каком-то дворике, чувствуя удивительно мирный запах земли. Полуоглохший, я поднял голову. Рядом со мной сидел человек и плакал, совсем по-детски, всхлипывая. По серо-бледному лицу его катились слезы и останавливались в усах. Я перекрестился. Он тоже. Потом вытер рукой слезы и вздохнул:
– Ну, кажется, пронесло. Бежим!
Вокруг все было засыпано обломками дерева, камнями, туча пыли стояла над развалинами домов и из нее вырывались языки пламени. Слышались отчаянные крики. Какой-то молодой парень в белой, разорванной на спине рубашке, метался по улице, словно не находя выхода из развалин. По улице уже бежали люди, вниз, к реке. Справа слышался все нарастающий рев моторов.
… 6 июля в городе, кроме незначительных групп войск, укрепившихся на берегу, не было никаких представителей власти. Несмотря на бомбежку, население бросилось в продовольственные склады и магазины. 7 июля по всем улицам тянулись, прижимаясь к стенам домов, цепочки людей, нагруженных добычей. Вечером у Задонского шоссе и со стороны Землянска появились немецкие мотоциклисты.
8 июля на Проспекте Революции стояли танки. 9 еще продолжались бои в нижней части города. Утром 10 все затихло.
Воронеж постигла та же участь, что и Сталинград: он был почти полностью разрушен. Фронт остановился на реке Воронеж, и немцы дальше не пошли. Они взяли сам город, а один из его рабочих районов, Придача, на левом берегу реки, остался в руках Красной армии. Советская артиллерия непрерывно обстреливала город. Немцы отвечали. Никакой жизни в городе наладить было нельзя, и немцы решили эвакуировать его весь. В январе 1943 года Красная армия после ожесточенных боев заняла развалины мертвого города. В нем остались только одичавшие кошки.
Таким образом, 10 июля я очутился на территории, оккупированной немцами.
На стене полуразрушенного дома приклеен лист бумаги. На нем по-русски на машинке напечатано:
«Приказ
Германского командования жителям г. Воронежа».
Следует ряд пунктов, в которых указывается, чего жители Воронежа не должны делать.
Они не должны показываться на улицах после 6 ч[асов] вечера, не должны входить в дома, занятые немцами, не должны помогать скрывающимся в городе красноармейцам, не должны помогать партизанам, евреи и коммунисты не должны заниматься никаким трудом, кроме физического.
После каждого пункта стоит короткое и угрожающее: «За нарушение – расстрел».
Приказ написан довольно грамотно, но с иностранными оборотами речи, которые так странно видеть здесь, на стене русского дома.
Кроме еще одного приказа, об эвакуации города, который тоже кончался словом «расстрел» – никакого печатного слова.
А где же обращение к русскому народу? Где же русские, которые вместе с немцами борются против большевизма?
Первого русского, неворонежца, я встретил дня через три. С жадностью набросился на него: ну, что там? Он ограничился короткими, ничего не говорящими фразами. Явно не хотел рассказывать подробно, и я понял, что и рассказывать было нечего.
Еще дня через два я встретил своего знакомого, крупного инженера.
– Предлагают город принимать. Как вы считаете? – спросил он меня.
– Конечно, принимайте. Нужно же жизнь налаживать.
