Само повешение рассматривалось немцами не как мера наказания преступников за совершенные ими преступления, а как мера устрашения населения. В 1943 году по стопам немцев пошли и большевики: они ввели смертную казнь через повешение, они тоже сгоняли население русских городов на площади, где проходила расправа над «изменниками и предателями».
Задуманная как мера устрашения, публичная казнь только содействовала росту антинемецких настроений так же, как она содействовала росту антисоветских настроений в тех городах, куда приходила Красная армия и где большевики, следуя примеру немцев, вешали на площадях русских людей. Ничего другого, кроме возмущения, протеста и ненависти к тем, кто ее совершает, публичная казнь не может вызвать. В каждом русском городе немцы считали обязательным убить несколько русских людей, чтобы устрашить других, чтобы заставить их покориться. Кроме чувства глубокого разочарования и следующей за ним ненависти к себе, немцы ничего не получили.
Репрессии вызывались еще и страхом, внушенным немцам партизанами. Первое слово, которое говорил останавливающийся на постой в русском доме немецкий солдат, было слово – партизан. «А есть здесь у вас партизаны?».
В то время партизанское движение начинало еще только расти. Во многих районах и городах ни партизан, ни сколько-нибудь организованного подполья не было вообще – и немцам ничто не угрожало, но они в каждом темном переулке видели партизан.
Еще больший страх испытывали их союзники: итальянцы, венгры, румыны. В Бобруйске, например, где до 1944 года стояли венгерские части, часовые после наступления темноты открывали огонь по прохожим без предупреждения. По городу просто нельзя было ходить. После того как злополучные стражи убили и ранили несколько немецких солдат и офицеров, охрану города стали нести сами немцы.
Никакой серьезной угрозы не представляли собой для немцев и те незначительные группы подпольщиков, которые остались в Воронеже.
В 1942 году немецкая армия еще сохраняла свой прежний боевой вид, это еще были хорошо вымуштрованные, прекрасно обмундированные и вооруженные дивизии, не хуже тех, которые видели все столицы Европы. И дрались немцы по-прежнему умело и настойчиво.
Воронеж взяли. Танковые клинья Клейста[276] безостановочно шли на восток и на юго-восток. Но не было уже у немцев прежней уверенности. Все реже звучали хвастливые голоса о падении Москвы и Ленинграда, о скором конце войны.
Толстенький, низкий фельдфебель, немного говоривший по-русски (в России когда-то жил), чиновник какой-то тыловой хозяйственной части, говорил мне, сокрушенно качая головой и тряся розовыми щечками:
– О нет, майн херрн, Красная армия еще не капут. О, нам много будет тяжелая война. О, Россия – это злой снег, это много земли. Много ехать, много стрелять.
Мы стояли у окна двухэтажного углового дома. В этом доме осталась только одна русская семья. Весь верх дома занял фельдфебель с двумя унтер-офицерами. Каждую ночь он обходил дом, проверял запоры и пугал русских жильцов.
– Партизанен, партизанен? – говорил он, освещая электрическим фонарем темные углы.
Я смотрел в открытое окно на пустынную улицу, заваленную кирпичом, обломками досок. Над этой мертвой улицей, над разрушенным, искалеченным городом сияло ослепительно яркое июльское солнце. Из-за реки, оттуда, с советских позиций, слышалась артиллерийская канонада. Били по немецким позициям на северных окраинах города.
Иногда по пустынным улицам проходили люди с ведрами в руках. Электростанцию взорвали большевики, и всему Воронежу приходилось ходить за водой на реку. А там, с левого берега, с Придачи, где укрепилась Красная армия, бил пулемет по каждому, кто спускался к реке, хотя даже невооруженный глаз мог отличить русскую женщину от немецкого солдата.
Здесь же, в этот жаркий июльский день, ничто не нарушало почти мирную тишину. Если бы не развороченная улица, не заклеенные бумагой окна, не вон тот немецкий солдат, который идет по противоположной стороне. Дойдя до угла, солдат оглядывается по сторонам и, пригнувшись, перебегает улицу.
– Чего он испугался? – спрашиваю я у розовощекого фельдфебеля.
– Партизанен, партизанен.
И, желая подробней растолковать мне, чего так боится солдат, он, согнув указательный палец правой руки и делая вид, что нажимает «собачку», производит губами звук, напоминающий, по его мнению, выстрел:
– Пук, пук!
Мне же больше кажется, что солдат, перебегавший улицу, не столько боится партизан, сколько собственного начальства. Очень похоже на то, что отправился он в поисках яиц или кур.
Слово «яйки», принесенное немцами из Польши, было, по-видимому, первым словом, которое слышали везде от немцев. Удивительно любил немецкий солдат «яйки». Вообще любил поесть, чужое преимущественно. Любил именно чужое, отнятое. Брали немцы не только продукты, но и вещи: белье, одежду и обязательно часы. Грабежи и воровство не носили массового характера, и всегда вор-солдат словно стыдился своего поступка.
