Но налаживать жизнь в Воронеже не пришлось: пришел приказ об эвакуации всего населения.
Единственно, что удалось сделать – это помочь тем, кого немцы захватили и отправили на рытье окопов, а часть – в лагеря военнопленных.
Немецкое военное командование, видимо, включало в цифры взятых пленных и тех местных жителей, которых хватали просто на улицах или в домах. В Воронеже таким образом собрали несколько сот человек. Им объявили, что взяты они на военные работы. Часть, действительно, послали на рытье окопов, на ремонт дорог, а остальных отправили в тыл. Несколько десятков человек все-таки удалось вырвать. Их отпустили перед самой эвакуацией города.
Уже несколько месяцев спустя, в Орле, в одном из февральских номеров «Правды» я видел фотографию инженера, освобожденного Красной армией из лагеря военнопленных в Курске. Инженера схватили на станции Кисторной, в 60 километрах от Воронежа.
Облавы на мирных жителей произвели в Воронеже тягостное впечатление.
Можно только себе представить состояние человека, антибольшевика, который ждал немцев как освободителей и которого хватают на улице, ведут, как преступника, под конвоем и бросают за проволоку. За что? Почему? Негодующие протесты его остаются без ответа. Мне пришлось беседовать с несколькими воронежцами, отпущенными недели через две. Один из них рабочий-токарь. Его взяли из дома на Плехановской улице. Он рассказывал:
«Я остался сознательно. Когда наш завод имени Ленина эвакуировали, мне предложили в обязательном порядке ехать с заводом. Такой же приказ получили все квалифицированные рабочие нашего завода. Несмотря на приказ, я и многие другие рабочие решили остаться, хотя это грозило большими неприятностями. Нас предупредили, что за отказ эвакуироваться будут судить как пособников немцев. Своей угрозы руководство завода не успело выполнить, потому что само бежало. Ну, вот, наконец, в городе нет советской власти. Первое, что мы сделали, продуктами запаслись. Дня через два и немцы пришли. По соседству со мною еще двое рабочих нашего завода жило. Собрались мы, потолковали и решили в комендатуру немецкую сходить, узнать, как с заводом будет. Часть цехов хоть и сгорела, но восстановить кое-что и начать работу можно было. Сидим так, разговариваем – вдруг дверь настежь и на пороге немцы: два солдата с винтовками и третий с пистолетом. Как я потом узнал – это унтер-офицер был. А тогда мы еще не знали их знаков различия. Входят. Не здороваются. Тот, что с пистолетом, по-русски немного говорил:
– Комм, комм. Пойдем, пойдем. Иди, стрелять буду.
– Что такое, спрашиваем, почему идти, куда идти?
– Иди, иди. Работа.
Работа? А зачем с винтовкой? Зачем стрелять? Не понимает, дурак. Твердит свое: «Иди, иди. Работа». Ну, думаем, надо идти. Будем работать. Выходим на улицу – а тут уже целая группа людей собрана. Построили нас по одному, гуськом (человек 15 набрали). Впереди конвоир, позади – конвоир. Погнали. Спрашиваю у других, куда, мол, гонят. Никто не знает. «Работа». А что за работа, почему под ружьем нужно работать? Пригнали нас на мясной базар. В угловом двухэтажном доме штаб какой-то. Потом узнали – штаб полка. Народу здесь уже больше сотни. Продержали нас с час. Вышел на крыльцо офицер. С ним переводчик. «Старики, говорит, могут по домам идти». Отпустили десятка два-три стариков, а нас погнали дальше. Около завода им. Ворошилова продержали еще часа три-четыре. С группой в семь человек я попал на работу на железной дороге Воронеж – Курск. Немцы перешивали нашу широкую колею на свою узкую. Работа была тяжелая, а кормили никуда не годно. Ночевали в сараях полуразрушенных. Вот тут и взяло меня раздумье. Пожалел я, что не уехал со своим заводом. Ждал, думаю, освобождения от большевиков, а что получил? Почти две недели проработал. Потом неожиданно отпустили меня и еще одного воронежца. Выдали пропуска, и пошли мы домой. Пешком, конечно. А остальных пять человек оставили.
Появление немцев в городе сопровождалось, как и везде, виселицами. В Воронеже не было еще массовых репрессий, какие немцы проводили в глубоком тылу, на Украине и в Белоруссии, но уже в первые дни в городе появились повешенные. Двух человек повесили в нижней части города, у реки, одного на Плехановской улице и еще одного на площади перед обкомом партии, на вытянутой руке памятника Ленину. Повешенных не снимали несколько дней. Были ли это коммунисты, наказанные за их преступления, энкаведисты, оставленные в городе для выполнения «особых заданий», или рядовые русские люди, случайно погибшие, – неизвестно.
Кто мог установить, кто они были, когда каждый немецкий офицер, каждый мелкий комендант мог безответственно творить суд и расправу. Чаще всего в первые дни после прихода немцев гибли совершенно невинные люди.
