— Не будем говорить об этом, не будем говорить об этом, — ответил он с прежним жаром, — это слишком страшные вещи. Поглядите: даже одно единственное, жалкое, неполное наблюдение, подобное тем, что мы сделали над другими тканями, было бы уже таким открытием, за которое можно заплатить человеческою жизнью.. Но как это сделать? Не будем говорить об этом. Мозг — не розовый бутон. Не будем открывать одну тайну посредством другой.
— Но человеческая наука только это и делала в течение веков, — ответил я.
— Может быть, это и правда, — добавил он спокойным тоном, как бы в заключение, точно желал водворить мир между двумя стремлениями, которые боролись в нем.
У нас дома шли сборы к отъезду на дачу, где я велел приготовить несколько комнат для друзей. Лето пришло, экзамены были почти окончены, и по вечерам мы с завистью глядели на альпийские снега и строили планы экскурсий.
Это было 10-го июля. Я одевался около шести часов утра, когда услышал звонок телефона из лаборатории. Сторож просил меня прийти, по возможности, немедленно. В это утро я должен был явиться в университет на выпускной акт. Надо было подписать в лаборатории кое-какие бумаги, и он, очевидно, хотел напомнить мне об этом.
Я пошел в институт. Когда я явился, сторож вышел мне навстречу, точно желая задержать меня, и начал одну из своих обычных длинных речей, с ораторским искусством растягивая фразы. Я не мог разглядеть его лица в темной прихожей, но в его голосе звучало что-то особенное
— Есть что-нибудь новое? — спросил я.
— Да, дело в том, что...
Я направился в свою комнату, не слушая его. Он шел за мною, путаясь в лабиринте своего словоизвержения. В светлой комнате, увидя его страшно бледным и взволнованным, я остановил его и порывисто спросил:
— Ну, скорее же, что случилось?
— Да, дело в том, что синьор ассистент...
— Ну?
— В темной комнате...
— Дальше?
Видя, что он не решается ответить, я сделал движение, чтобы пойти туда лично.
Он остановил меня и произнес одним духом:
— Дело в том, что я нашел его мертвым.
— Мертвым! Мертвым, ты говоришь!
Я отправился в темную комнату решительною походкою, а бедный сторож последовал за мною, подавляя рыдания.
Я открыл дверь комнаты. Свет, проникавший во мрак маленького помещения, осветил большое кресло для опытов и его спокойную фигуру, сидевшую со склоненною на плечо головою и с закрытыми глазами. На расстегнутой рубашке виднелось красное пятно. Руки были вытянуты вдоль туловища; правая рука сжимала револьвер. Тело было почти холодно.
Мой бедный сторож, старый служащий, преданный мне и моей семье, сообщил, что Эрцкий вошел в лабораторию накануне вечером в двадцать один час2 и зашел, по обыкновению, в комнату с разводками. Мы держали в ней кислое тесто и ферменты для исследований и каждый вечер записывали наблюдения и степень развития, а также констатировали свечение (флуоресценцию).
Затем он, повидимому, прошел в комнату, служившую ему квартирою, потому что свеча, оставлявшаяся для него в коридоре, стояла на его столике.
Что произошло потом? Никто не знает этого. Но по состоянию трупа было очевидно, что смерть произошла ранее полуночи.
Это немногое было все, что я мог установить в первые минуты потрясения. Когда я вернулся в темную комнату поглядеть на него, Карл уже поставил на стол две свечи, два маленьких желтых огонька, которые бросили в глубоком мраке подвижные тени на благородное спокойное лицо.
В первый раз я почувствовал, что рыдания подступают у меня к горлу, и тогда только понял весь ужас случившегося, глубину связывавшей меня с ним дружбы и безграничное сожаление. Я сейчас же подавил эту искру отчаянья, вышел из комнаты и отчетливо подумал о том, что мне надо было сделать немедленно.
Я распорядился не пускать никого в лабораторию и оставить приоткрытою дверь в темную комнату, не меняя его положения.
Затем я вызвал по телефону председателя городского санитарного управления, с которым мы постоянно обменивались услугами.
Я рассказываю ему о случившемся, прошу его помочь мне и сказать, что я должен сделать сейчас. Он понял мое состояние и, привыкши к подобным происшествиям, нередким в крупных городах, успокоил меня, сказав, что он берет все на себя, и попросив подождать несколько минут у телефона. Я одиноко уселся в тихой комнатке и снова предался своему горю.
Зазвонил телефон.
— Слушаю.
— Власти придут вскоре после двенадцати.
— Власти? — подумал я. — Ах, да, конечно, неожиданная смерть! Хорошо, я буду здесь.
Опять звонок.
— Происхождение умершего?
Я назвал имя и фамилию, отчеканивая для ясности каждый слог.
— Родина?
— Не знаю. Ах, да, поляк. Из Варшавы, да, из Варшавы.
— Семейное положение? Холост, женат?
— Не знаю, не знаю.
Опять звенит телефон. Похоронное бюро предлагает свои услуги.
— Какой вы желаете гроб? Какие похороны? Извещать ли церковь? Он был католик?
А теперь типограф:
— Послать за объявлением?
Мое горе разнеслось в несколько минут по городу, и эхо присылало мне его обратно со всех сторон. Видя, что Эрцкий стал внезапно общественным достоянием, я испытывал чувство какого-то святотатства, оскорбления святыни.