Опять телефон. Это цветочница.
— Но неужели это правда, профессор? Ваш ассистент умер? Он всегда приходил к нам покупать цветы. Вы желаете цветов или венков?
— Ах, да, да, пришлите цветов, роз, розовых бутонов.
Я вышел из лаборатории, точно во сне. Наши чудные опыты, наши планы, — все было кончено. Это был путь, но которому мы ходили по вечерам вместе, возвращаясь с работы, путь наших планов и надежд. Умер, умер!
Только когда я очутился у двери дома, у меня мелькнула мысль: я должен же сказать что нибудь своим.
Я поднялся по лестнице, ведущей прямо в мой рабочий кабинет, чтобы никого не видеть. Моя жена лежала в кресле страшно бледная. Я подбежал к ней:
— Что с тобою? Ты нездорова?
Она взглянула на меня, подала мне руку и сказала, отрицательно кивнув головою: .
— Нет, нет, я здорова. Бедный Эрцкий!
— Как, ты знаешь?
— Да, в газете есть.
— В газете? Не может быть.
Несмотря на волнение, невозможность появления уже этого известия в газетах показалась мне очевидною. Я взял газету, машинально открыл ее на третьей странице и пробежал объявления об умерших.
— Я ничего не нахожу, — сказал я, возвращая жене газету.
— Но где же ты читаешь? Погляди, вот здесь, — и она указала мне пальцем „зрелища“.
— Читай, читай. Вчера вечером эта особа выступила в café-chantant и произвела фурор. Сегодня она опять выступает. Это ужасно. Послушай: эта ужасная новость подавила меня, но я здорова и могу выдержать усталость. Послушай, уедем теперь же, сегодня же, увезем его с собою, чтобы ему не пришлось подвергаться такому жестокому испытанию. Как ты полагаешь?
Я бросился на диван, опустил голову на руки и молчал. Она встала, подошла ко мне и положила одну руку на мое плечо:
— Ты не отвечаешь. Это нарушает вашу работу? Но это необходимо, дорогой мой.
Я не мог больше сдерживаться. Я развел руками, глаза мои наполнились слезами, к горлу подступили рыдания.
— Но он умер, он покончил с собою сегодня ночью, понимаешь ли?
Это был интересный факт, доказывавший, что неожиданный удар расстраивает умственные способности и отчасти парализует их. Только в тот момент, когда я узнал из газеты причину его самоубийства, мне пришло в голову, что его смерть была добровольною.
До сих пор я был поражен только самым фактом неожиданной смерти, неизбежной, необходимой. Несмотря на то, что я видел, как его рука сжимала оружие, я не отдал себе отчета в том, что это событие было вызвано его волею.
Теперь я видел происшедшее таким, как оно было в действительности — не только не неизбежную и ненужную смерть, но бесполезную и даже вредную.
Признаюсь, что помимо всяких религиозных соображений, самоубийство всегда казалось мне нелогичным и низменным решением вопроса. В большинстве случаев, когда оно заканчивает ряд человеческих испытаний, имеется возможность принять лучшее и более подходящее решение. Самоубийство может быть оправдано только тогда, когда оно имеет целью не допустить до недостойной жизни или смерти.
Но зачем он прибег к нему в данном случае?
По мере того, как я углублялся в эти мысли, во мне пробуждалось чувство глубокого порицания, которое смущало меня и обостряло мое горе, делая его менее чистым и искренним.
На обратном пути в лабораторию, где я должен был ожидать властей, мне казалось, что мой бедный друг идет рядом со мною, и я читаю ему наставление. Я мысленно приводил ему доводы, формулировал нежные и строгие упреки отца слабому сыну, сошедшему с пути истины, находил слова утешения, строил планы, возбуждающие надежду и оживляющие энергию.
Я прошел через все комнаты и вошел в последнюю, где находились совместно изучаемые нами разводки. Все было в порядке, термостаты были точно регулированы. На высоком письменном столе лежала закрытая книга для наблюдений в таком виде, как Эрцкий оставил ее накануне вечером, когда сторож видел его входящим туда.
У меня не хватило духу открыть ее в этот момент.
Подняв глаза на черную доску, где записывались данные и делались расчеты, я увидел крупную надпись, сделанную рукою Эрцкого: — Achtung, Schädel nicht aufmachen! (Внимание! He вскрывать черепа!).
Сперва я ничего не понял, ушел и вернулся в темную комнату посмотреть, все ли в порядке для прихода властей. Там на маленькой черной доске были написаны те же слова:—Achtung! Schädel nicht öffnen!
Несомненно, что они были обращены ко мне, и, хотя их цель была мне неясна, я почувствовал, что во мне усиливается прежнее волнение и горечь, которая примешивалась к горю и оскверняла его.