Меня окутывал розовый запах, поднимавшийся от её волос, лимонная нотка крахмала от рубашки. Два пальца пробежали по второму моему запястью, нажимая и отпуская, снова нажимая и отпуская.
Я попыталась пошутить:
– Моё сердце в норме. Там нет дырочек.
– Ты очень сообразительная, но никогда не училась. Я не просто проверяю твоё сердцебиение. Я смотрю, что уходит и что возвращается. Мы находим корень проблемы в разнице между тем и другим.
Я знала, в чём разница. Когда я уходила, мы были семьёй. Когда вернулась, моя мама была мертва, а я стала чужой.
– Ты не хочешь мои глаза осмотреть?
– Тело – это целостная система. Я ищу в твоём теле разлад.
– А если разлада нет?
Бабушка рассмеялась:
– Ты ослепла, Айми.
Надув губы, я кивнула.
– Если не перестанешь дуться, я возьму бутылку и подвешу к твоей нижней губе. Она прилипнет там навечно, и ты до конца жизни будешь расхаживать с бутылкой.
Мама говорила мне это. А ещё говорила, что я не должна глотать косточки от вишни, а не то через мою макушку прорастёт вишнёвое деревце. Но эта идея мне понравилась, так что я глотала их все.
Тишина длилась пять вдохов, а потом бабушка уронила моё запястье.
– Это я должна была умереть. Я говорю это не из чувства вины и не из сентиментальности. Ей было пятьдесят. Чисто с хронологической точки зрения это должна была оказаться я.
Я не знала, хочет ли она, чтобы я соглашалась или спорила. Я промолчала, и её пальцы снова принялись надавливать на мои руки, водя вверх и вниз, ощущая мою неподатливость.
– Она и не предполагала, что доживёт до пятидесяти. Бóльшая часть её жизни была бонусом. Дырочка в её сердце росла вместе с ней. Потом, когда в детстве в неё ударила молния, она не только заполучила шрам на руке, но и начала по-иному смотреть на мир. Всё превратилось в историю. Она рассказывала истории, чтобы придать жизни смысл.
Мама рассказывала мне множество историй, но все они были не о ней, а о других.
– Она никогда не думала, что выйдет замуж и родит детей.
Я не удержалась:
– Триместры.
Рука бабушки сжалась у меня на запястье. Она подвела меня к дивану и, надавив на грудь, уложила на жёсткие подушки сиденья.
– На Западе – возможно. А у нас стадий четыре: три относятся к беременности, а потом ещё месяц после появления новой жизни, когда ты восстанавливаешь себя.
Осознание ощущалось как физическая боль.
– Мама рисковала жизнью, чтобы родить меня и Айнару?
Где-то в комнате раздался скрип деревянного ящика. Я слышала, как позвякивают бутылочки и гремят баночки. Шаги бабушки снова приблизились.
– Почему ты никогда нам не говорила?
Она разделила волосы у меня на макушке и воткнула акупунктурную иглу. Словно укус комара. Мама говорила, что только самки кусаются, что им нужна кровь для детей. У людей всё то же самое. Я подумала о беременности сестры. О радости Дэвида при виде любого ребёнка, которого мы встречали в поездке, начиная от мальчика в поезде и заканчивая Лиен.
Бабушка воткнула мне в скальп ещё несколько игл, выстраивая их по центральной линии в проборе, а потом уколола ещё одной предплечье.
– Айнара знает. Она сообразила, когда я вела у неё курс традиционной китайской медицины во время ее учебы на врача. Эта крошечная дырочка растёт и стягивается – и опять растёт. Она подвижна. Поэтому вы не знали своего деда: она перешла к нему от его матери, а от него – к вашей.
– Ты должна была мне сказать.
– Ты была ещё ребёнком, когда уехала из Китая. Что хорошего из этого вышло бы?
– Мне было восемнадцать.
Она воткнула иглу мне в голень. Я ахнула. Это уже был не комар, а оса. Бабушка побарабанила пальцами вокруг точки укола, и боль стихла до слабого ноющего ощущения.
– Восемнадцать – это ещё ребёнок. Если бы ты знала, это что-то изменило бы? Если бы ты знала, ты вела бы себя иначе? Нет, но тревожилась бы больше и чувствовала больше вины. Была бы менее способной открыться своей новой жизни.
Я хотела сказать что-нибудь умное, но на ум ничего не пришло. Это казалось жестоким, но было правдой. Не зная, насколько хрупко здоровье моей матери, я могла жить свободно, следовать путём своего искусства и своей любви. Но моя сестра знала.
Бабушка мычала под нос старую маньчжурскую колыбельную, выжидая, пока иглы сделают своё дело.
– В жизни всё происходит так, как должно произойти. Ты чётко увидишь это, – сказала она, вынимая иголки по очереди. – Возможно, не прямо сейчас. Я не сумею всё в тебе поправить за одну процедуру, но иглы помогут тебе в конце концов найти баланс.
Когда Айнара вернулась с работы, я уговорила её прогуляться со мной по окрестностям. Было приятно чувствовать тепло её руки в моей, когда она медленно вела меня по улицам, звуки которых теперь больше напоминали Нью-Йорк, чем деревню, в которой мы выросли.
Я спросила:
– Почему письмом? Почему ты не позвонила?
– Я звонила. И услышала тишину. Я послала письмо в тот же день. Подумала, пусть даже оно дойдёт с запозданием, оно-то, по крайней мере, дойдёт.
– Надо было попробовать позвонить ещё.
– Я пробовала. Три раза. Было занято, потом помехи, а потом просто гудок.
