И ведь пока я размышлял, пока я изумленно таращился на невероятное зрелище, Истогвий продолжал оставаться на плоту и, сдерживая голос, что-то говорил все удаляющейся от него дочери! Почему он еще не прыгнул в воду? Ведь уже понятно — она не слушает его! Она смотрит только на меня! И нервно вскидывает, а затем опускает лук. А за ее плечами, как я теперь вижу, висит небольшой арбалет.
Вот!
Словно очнувшись, дядюшка Истогвий спрыгнул со спины нежити и двумя быстрыми ударами меча перерубил веревку. Грохнули разошедшиеся и вновь сомкнувшиеся бревна, всхлипнула заваливающаяся нежить, бешено дергая всеми своими многочисленными ногами и копытами, взвыли торчащие из боков собачьи головы. Истогвий понял тщетность призывов. Он перешел к делу.
Но поздно!
Все это я видел уже мельком, когда огромными прыжками мчался вниз по склону холма — противоположному от преследователей. Перед этим я успел смачно сплюнуть и растереть плевок подошвой промокшего сапога. Не забыв при этом насмешливо улыбнуться. А затем побежал прочь, тем самым давая понять охотникам за моей головой, что им лучше приготовиться к очередному витку долгой погони. И кто его знает, когда нам в очередной раз удастся быть так близко друг к другу.
Короткий гортанный крик, наполненный злостью, прозвучал очень искренне. Это настоящий крик бешенства. Крик повторился, на этот раз, звуча как приказ. Спустя миг послышался долгий и протяжный вопль, в котором каждая нотка выражала огромную тревогу и даже отчаяние. Огромное отчаяние! Испуг! Вот как кричат родители, когда их дети в опасности.
Почему я слышал все так хорошо?
Потому, что никуда не бежал. Я лишь преодолел вершину, спустился чуть ниже, где и остановился, а затем упал в грязь, ужом подполз выше и в несколько движений нагреб на себя загустевшей черной жижи. И замер. Я поступал крайне опрометчиво. Но я верил в человеческую гордыню и глупость. А у Истоллы их было в избытке и отличались они крайне болезненностью.
Как поступит горящий злобой преследователь, видящий снова ускользающего беглеца и имеющий кое-что при себе и кое-что перед собой? А если точнее — арбалет и холм. Или же — лук и холм. Ответ просто — любой стрелок постарается подняться повыше, хорошенько прицелиться, а затем постараться вонзить стрелу ему прямо между лопатками. Кентавру так быстро по скользкой грязи не подняться. Он и с раскачивающегося плота сойти не успеет. А вот легкой и ловкой девушке вполне по силам совершить сначала большой прыжок, а затем в несколько шагов подняться выше… и…
Надо мной мелькнул тонкий силуэт, послышалось резкое и частое дыхание. У моего лица замер небольшой ладный сапог, уже виденный мною раньше, но теперь он уже не был столь чистым.
Я поднялся очень быстро. Вернее привстал на колено и вонзил лезвие воющего от предвкушения каменного тесака в живот Истоллы, уже стоящей с туго натянутым луком и с азартным лицом прирожденного убийцы вглядывающейся в картину грязевой пустоши лежащей за холмом. Лезвие вошло чуть ниже края легких доспехов, глубоко уйдя в живот. Девушка ахнула, вздрогнула всем телом, все еще держащие оружие руки обмякли и пошли вниз. Глядя ей в медленно осознающие случившееся глаза, я вздохнул, невольно сожалея о содеянном. Женщин убивать нельзя. Они те, кто даруют миру новую жизнь. Но что могла даровать миру Истолла? Лишь смерть и смерть и смерть…
— Нет! Нет! Не-е-ет! Не-е-ет! — бешеный воющий крик Истогвия донесся снизу, он бился в грязи бешеным волком, отброшенное чудовищной силой бревно криво вонзилось в грязь.
Истолла медленно осела на землю и завалилась на бок. Вырывая из ее тела окровавленный тесак, я бросил короткий взгляд на кричащего отца лишившегося любимой дочери и тихо сказал:
— Я обещал.
Прыгнув вниз, я пролетел по воздуху и упал на спину медленно взбирающейся вверх нежити. Удар каменного тесака и моей ладони были одновременны. Часть жизненной силы забрал я. Часть досталась жадному оружию. Огромная тварь с неким даже облегчением рухнула в грязь и начала распадаться на отдельные гнилые куски. Удержавшись после ее падения на ногах, я спрыгнул на склон и опять побежал вверх. А затем снова вниз, но на этот раз я не стал останавливаться. Мой путь лежал дальше — вновь через грязевое поле и дальше, по водам Мертвого озера.
— Не-е-е-ет! Дочь моя! Кровь моя!
Истогвий продолжал безутешно выть, катаясь в грязи и снизу-вверх глядя на тело дочери лежащей на вершине безымянного грязевого холма.
Плачь, Истогвий, плачь, ведь это не я повел родную дочь в кровавую погоню! Не я приучал ребенка убивать и пытать, вместо того, чтобы научить тихим радостям обычной мирной жизни.
Я сидел и смотрел.
Сидел на берегу.
Смотрел на море.
Куда более светлые, чем зимой волны катились мне навстречу. Если чуть прикрыть глаза и подставить лицо легкому ветру, легко представить, что я не на берегу, а на борту большого корабля направляющегося куда-то очень и очень далеко. Под босыми ногами крупный песок и мелкие камни сглаженные водой до тонких пластин напоминающих стертые монеты давно канувших в лету королевств и империй.
