— И ты бы их заново отрастил? — хмыкнул я, глядя, как по моей ступне ползет крохотный муравей — Нет уж. Что сделано — то сделано. И я не жалею об этом.
— Она была юна. Очень юна.
— И переполнена больной жестокостью — угрюмо добавил я, поняв, что беседа медленно подходит к концу — Не твоя ли кровь играет в ней, дядюшка Истогвий? И почему это твои штанины стали чересчур длинны для твоих ног? Ведь не могли же они растянуться так сильно из-за полоскания в грязной мертвой воде? Почему мне кажется, что твой рост стал меньше? Что с тобой? И почему ты не удивлен и не испуган этими изменениями?
— Вижу, ты не растерял любопытство за прошедшие дни? Все такой же любопытный и кусачий? Любишь лезть в чужие дела?
— Люблю истории и легенды — признался я, пожав плечами — Не поведаешь свою? Или какую другую? Ты прожил очень долго. Тебе есть что рассказать.
— Истории? Что ж… вот тебе история: я собираюсь отрубить тебе каждую руку и ногу, сломать хребет и выжечь глаза. Затем я перевяжу твои раны, крепко обвяжу тебя как свиной окорок и потащу за собой обратно весь тот путь, что мы прошли. Каждую ночь я буду жестоко пытать тебя, а с рассветом мы вновь будем пускаться в дорогу. Я буду заботиться о тебе. Тебе не удастся умереть, не удастся убежать, даже если ты заново отрастишь ноги. Когда мы вернемся… вот тогда твоя жизнь превратится в настоящий ад! Ты проживешь очень долго, чужак! И каждый день я буду снимать тебя с той полки, где ты хранишься, и мы вместе станем вспоминать мою дочь Истоллу. Мы будем вместе поминать ее! Вечность! Если же ты каким-то чудом сдохнешь — твоей душе не уйти! Я помещу твою душонку в кусок тухлого мяса и твои страдания продолжаться!
— Да уж — вздохнул я, вставая и берясь за рукоять тесака — Не умеешь ты истории рассказывать. Не твое это. И пугать ты не умеешь.
— Думаешь? — голос медленно встающего Истогвия оставался ровным — Тут ты прав. Я не особый мастак слова складывать. Мне всегда больше был топор по руке, чем писчее перо. Да и нет пользы от историй и легенд. Они лишь зря будоражат сердца молодым. Заставляют их бросать отчие дома, направляют их стопы в далекие земли, где многие из них бесславно сложат головы ради чужого блага. Юноши оставляют плуг и возделанную отцами и дедами землю, ради воспетой воинской славы уходят из деревень и пропадают навсегда. Из-за легенд о прекрасных принцах наслушавшиеся глупых сказок молодые девушки отворачивают лица пусть от невысоких ростом и некрасивых, но крепко стоящих на земле работящих парней способных прокормить и себя и большую семью! Красавцев им подавай! Что в них пользы? Работать не любят и не умеют, а красота… она, как и молодость — долго не задерживается! Мужчина должен быть не деревом высоким, что под каждым ветром гнется и трещит! Мужчина — толстый корень древесный! Глубоко в земле сидит, крепко за нее держится — а вот его семья, жена и дети, они и есть то дерево высокое, что только благодаря корням гордо красуется своими ветвями с пышной листвой. Вот почему от легенд один вред — они воспевают ложь! Они наполняют молодые умы скверной!
— Если переживу сегодняшний день — я запомню твои слова, Истогвий — я не скрывал удивления от столь пылкой искренней речи.
— Я искалечу тебя, чужак. Ты убил мою дочь. Мое дитя похоронено на вершине грязного холма посреди Мертвого озера. Ты обрубил самую большую и самую красивую ветвь моего дерева, что я пытался вырастить долгие десятилетия. Пустоцвета рождалось много… но Истолла была вся в меня!
— Вся в тебя? Оно и видно! — бросил я зло — Женщина должна быть женой и матерью, а не лютой убийцей! Ты воспеваешь старый уклад, где мужчины возделывали землю, а женщины растили детей, но свою дочь ты воспитал совсем иначе!
— Мир жесток!
— Из-за таких как ты! Ну же, Истогвий, поведай мне — что собрались вы сотворить под той темной горой? К чему готовились на протяжении столетий?
— Тебе этого не узнать никогда. Впрочем… может и узнаешь, ведь я уготовил тебе долгую жизнь наполненную страданиями. Что-то может и просочится в будущем в твой переполненный ужасной болью разум.
— Хватит — поморщился я, стряхивая с каменного лезвия песок — Я надеялся на разговор двух храбрых мужей, преодолевших долгий изнурительный путь и встретившихся лицом к лицу в его конце. Ты прожил так долго… и при этом остался мелким злобным юнцом с ядовитым языком и душой переполненной беспричинной ненавистью. Мое разочарование огромно.
— Мелким?! — Истогвия будто в лицо ударили — Мелким?! Ты назвал меня мелким?!
— Ого… — пораженно выдохнул я, отпрыгивая в сторону.
И вовремя — удар вражеского меча с гудением вспорол воздух там, где только что было мое правое плечо. Удар слишком сильный, слишком размашистый, слишком необдуманный для столь опытного воина. Его рукой вел не холодный расчет, а пылающая ярость. Так крестьянин замахивается дубиной, но никак не умудренный боец.
