– Ну что, крысёныш, – голос Николаса был низким, почти шёпотом, но в нём звенела такая угроза, что даже я, сидя в нескольких метрах, почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. – Думал, всё так просто закончится?
Я видела, как напряглось тело албанца, как он попытался что-то промычать, но из его горла вырвался лишь сдавленный стон.
Николас неторопливо, с какой-то извращённой методичностью, приставил остриё шипа к его плечу, туда, где кожа была ещё относительно целой. Я зажмурилась на мгновение, не в силах смотреть, но тут же заставила себя открыть глаза. Я должна была увидеть. Я сама этого хотела.
Раздался короткий, влажный звук, и албанец дёрнулся на крюке, его тело выгнулось дугой, из горла вырвался душераздирающий вопль, который эхом отразился от бетонных стен подвала. Николас с силой провернул шип.
Я вцепилась пальцами в сиденье стула так, что костяшки побелели. Сердце бешено заколотилось, грозя выпрыгнуть. Тошнота снова подкатила к горлу, но я сглотнула, заставляя себя дышать ровно. Часть меня кричала от ужаса, от отвращения к этому первобытному насилию. Но другая, испытывала мрачное, извращённое удовлетворение.
Николас работал молча, сосредоточенно. Его лицо было непроницаемым, лишь желваки, ходившие на его скулах, выдавали внутреннее напряжение.
Время потеряло свой счёт. Секунды растягивались в минуты, минуты – в вечность. Он переходил от одного насильника к другому, методично, не пропуская никого. Крики, стоны, хрипы, булькающие звуки смешивались в жуткую какофонию боли и отчаяния. Я сидела неподвижно, боясь пошевелиться и нарушить этот страшный ритуал. Мой взгляд был прикован к Николасу, к его рукам, к тому, что он делал. Я видела, как пот блестит на его лбу, как напрягаются мышцы на его спине под тонкой тканью футболки, которая уже была испачкана свежей кровью.
Один из его бойцов кашлянул. Я вздрогнула и перевела на него взгляд. Мужчина смотрел в пол, его лицо было бесстрастным. Для них это была обычная работа. Рутина. От этой мысли мне стало ещё хуже.
В какой-то момент албанец, тот, что был постарше и, казалось, держался дольше других, поднял голову. Один его глаз уставился прямо на меня. В нём не было ненависти или злобы. Только нечеловеческая мука и мольба.
– Пожалуйста… – прохрипел он, его голос был едва слышен сквозь бульканье крови. – Скажите ему… хватит… Умоляю…
Я замерла. На мгновение я почувствовала укол чего-то похожего на жалость. Но тут же перед глазами вспыхнул образ Алёны, её безжизненного тела, собственный ужас, боль и унижение. И вот жалость тут же ушла, оставив после себя лишь пустоту и новую волну гнева. Я молча отвернулась, устремив взгляд на Николаса.
Он, казалось, не заметил этой короткой перепалки. Или сделал вид. Ник как раз закончил с третьим и теперь стоял, тяжело дыша, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Затем он медленно повернулся ко мне, бросив на меня тяжёлый, изучающий взгляд. В нём не было ни упрёка, ни осуждения. Только молчаливый вопрос.
– Ты не передумала, может, вернёшься в спальню?
Я посмотрела на три измученных тела, а потом на своего мужчину, чьи руки были по локоть в крови моих мучителей.
– Нет, я останусь здесь, – голос прозвучал неожиданно твёрдо.
Лёгкая, почти незаметная тень улыбки коснулась его губ. Хищная, беспощадная, обещающая ещё больше боли.
– Хорошо, – кивнул он. – Потому что мы ещё не закончили
Ник снова повернулся к столику с инструментами. Атмосфера в подвале стала ещё более гнетущей. А я сидела на своём стуле, зрительница этого кровавого театра, и понимала, что часть меня навсегда останется здесь в подвале, среди криков, боли и запаха крови. И что прежней Еленой я уже никогда не буду.
Николас был неумолим. Его ярость была расчётливой, как у хирурга, удаляющего злокачественную опухоль – только его инструментами были не скальпели, а предметы, от одного вида которых кровь стыла в жилах. Он не спешил, смакуя и растягивая их агонию, заставляя их расплачиваться за каждую секунду моего ужаса.
Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, два часа, может быть, четыре. Я сидела, погружённая в какое-то странное, отстранённое состояние. Ужас и отвращение никуда не делись, они просто притупились, уступив место мрачному чувству завершённости. Каждая новая рана на их телах была маленьким, но таким важным шагом к моему освобождению.
Крики стихли, сменившись отрывистыми стонами, хрипами, а затем и вовсе почти полным молчанием, нарушаемым лишь сбивчивыми стонами самих мучителей и глубоким дыханием Николаса, который, казалось, черпал силы из их угасающей жизни. Его бойцы, так и стояли в углу, не вмешиваясь в работу своего босса, но внимательно, почти благоговейно, наблюдая за каждым его безжалостным движением.
Наконец, когда последний из них превратился в безвольную, окровавленную куклу, свисающую с крюка, Николас выпрямился. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась под мокрой от пота и забрызганной чужой кровью футболкой, которая уже не подлежала восстановлению. Отбросил в сторону тяжёлый нож, который с резким лязгом ударился о бетонный пол.
