Николас молчал какое-то время, его руки всё ещё крепко, но уже не так властно, обнимали меня. Я чувствовала, как тяжело поднимается и опускается его грудь. Потом я услышала его глубокий, прерывистый вздох, в котором смешались боль, бессилие и, возможно, капелька обиды на мою просьбу.
– Хорошо, Лёля. Но знай: последнее, что я хочу, – это оставлять тебя одну сейчас. Даже на секунду. Я понимаю, что тебе тяжело, поэтому сделаю, как ты просишь, и оставлю тебя в покое.
Последние слова он произнёс с едва заметной запинкой, и мне показалось, что они дались ему с особым трудом.
Ник чуть отстранился, и я почувствовала, как его губы мягко, почти невесомо коснулись моей макушки, там, где волосы были спутаны и влажны от пота. Это был мимолётный поцелуй, почти целомудренный, но в нём ощущалась вся его нежность и отчаяние. Я ощутила знакомый аромат его шампуня, смешанный с запахом больничного антисептика, и на мгновение мне показалось, что я могу почти увидеть его лицо и глаза, полные боли. Но это была лишь иллюзия, обманчивая игра памяти.
– Ты вернёшь своё зрение и обязательно поправишься. – продолжил он тем же тихим, но теперь чуть более настойчивым голосом. – Всё будет хорошо. Мы ещё погуляем по Таймс-сквер, как ты когда-то хотела. Увидишь Статую Свободы с парома, почувствуешь ветер с океана на лице. Мы поднимемся на Эмпайр-стейт-билдинг на закате, когда весь город будет как на ладони… всё, что только захочешь, Лёля. А когда вернёмся домой, ты сможешь снова шить бельё. Твои машинки ждут тебя. Просто верь мне, пожалуйста. Всё так и будет. Я люблю тебя, Лёля. Больше всего на свете. И буду рядом всегда. Что бы ни случилось.
Я отчаянно хотела поверить ему, зацепиться за эти образы, но не могла. Страх был сильнее. Слепота была реальнее.
Наконец, он медленно, нехотя, отстранился полностью. Я ощутила эту пустоту мгновенно – холодный сквозняк там, где только что было его тепло. Послышались тяжёлые шаги по полу палаты – два, три, четыре… Каждый из них отдавался глухим эхом в голове, отсчитывая секунды его ухода и моего погружения в абсолютное одиночество. Затем до меня донёсся скрип двери, и глухой, окончательный щелчок замка.
Он ушёл. А я осталась наедине с серым миром и оглушающей тишиной, в которой мой собственный ужас звучал теперь ещё громче.
Дни тянулись бесконечно долго, сливаясь в одну, мучительную череду. Каждый новый рассвет, о котором я узнавала лишь по едва заметному изменению интенсивности серого тумана перед глазами, приносил не надежду, а новую волну отчаяния.
Я так и не смогла подпустить к себе Ника. Умом я понимала, что это неправильно, эгоистично и жестоко по отношению к нему. Я знала, что он единственный, кто мог бы мне помочь пережить этот кошмар, вытащить меня из трясины страха, стать моими глазами и опорой. Но что-то внутри меня, какой-то упрямый, иррациональный демон, нашёптывал, что я не имею права обременять его своей слепотой и беспомощностью. Я упрямо, почти с каким-то мазохистским упорством, закрылась в себе.
Ника это, безусловно, злило, ранило, приводило в отчаяние – я чувствовала это даже сквозь пелену своей апатии, улавливая по напряжённой интонации доктора, когда он неохотно передавал мне его слова. Ник продолжал упорно приходить каждый день. Но я уговорила сердобольных медсестёр не пускать его ко мне, придумывая тысячу причин – от головной боли до необходимости полного покоя. Иногда ему всё же удавалось как-то прорваться.
В такие моменты, услышав его знакомые шаги за дверью или тихий голос, я судорожно закрывала глаза, замедляла дыхание и притворялась спящей. К счастью, или к моему ещё большему стыду, он ни разу не пытался меня разбудить. Наверное, просто сидел рядом, смотрел на меня, а потом также тихо уходил, оставляя после себя лишь едва уловимый аромат его парфюма и новую порцию разъедающей меня вины.
Примерно на пятнадцать день моего вынужденного заточения в этой клинике, когда я уже почти смирилась с мыслью, что серый туман станет моим вечным спутником, произошло то, что иначе как чудом не назовёшь. Зрение, как и заверял доктор Бишоп, начало медленно возвращаться. Сперва это были лишь едва уловимые проблески, затем предметы вокруг стали обретать чуть более чёткие контуры. Доктор после очередного осмотра, не скрывая удовлетворения, сообщил, что мне несказанно повезло: никаких серьёзных и необратимых осложнений не было, и сетчатка восстанавливалась удивительно быстро. Каждое новое утро теперь буквально дарило больше света, различимых деталей и надежды.
Однажды вечером я очнулась от странного внутреннего толчка. Комната была погружена в мягкий, бархатный полумрак, какой бывает в преддверии ночи, когда последние отблески заката уже угасли, но искусственный свет ещё не зажгли. И я видела.
