Вид парка мало-помалу изменялся, тротуары становились многолюднее, дорога шумнее, пыль гуще и обильнее; катились коляски, скакали верхом блистательные мужчины; шли по сторонам шоссе привлекательные дамы воспользоваться прохладой полуденной. Другие уселись на свои балконы и террасы, под тенью широких маркиз. Оживился весь этот условный, богатый, спесивый быт.
Простолюдинов уже не видно было, работники ушли домой. Разве где под кустом отдыхающий мужик, услыша вдруг какой-нибудь неистовый грохот колес или галоп коня, приподнимал немного голову, взглядывал спокойно и ложился опять, дивуясь молча.
Настало время утренних визитов. Салон Веры Владимировны посетили две-три дамы, пять-шесть мужчин; приехал и Дмитрий Ивачинский, явился и князь Виктор. Заговорили опять о скоропостижной смерти Стендовой и пожалели об умершей.
– Она была очень недурна, – сказал князь Виктор.
– Слишком смугла, – молвила Надежда Ивановна.
Князь оглянулся на нее с некоторым удивлением, не ожидав неприличности возражения от этой живой мебели, и продолжал лениво:
– Очень недурна, замечательные глаза, только прескучная.
– Женщина довольно пустая, – сказала одна дама, – я с ней никогда не могла проговорить более десяти минут, и то с трудом.
– Она, к сожалению, была женщина безрассудная, – отвечала Вера Владимировна, – и не умела сохранить любовь мужа, которому она была обязана всем своим состоянием.
– Состояние не огромное, – заметил Дмитрий Ивачинский, – шестьсот душ.
– Да в том числе и костромские, – прибавил какой-то толстый господин, у которого были души тамбовские и ярославские.
– Счастье, что нет детей, – сказала другая дама. – Стендов, верно, опять женится.
– Да уже и догадываются на ком, – примолвил толстый господин, с несносно замысловатым смехом.
В продолжение этого разговора Цецилия сидела у окна за пяльцами. Дмитрий Ивачинский встал с своего места, подошел, приближаясь к этому окну, к недалеко усевшейся Надежде Ивановне, и начал с ней говорить что-то, глядя между тем пристально и неотступно на порожний табурет возле Цецилии.
Подобную риторику не объясняет ни одна мать и понимает каждая дочь. Цецилия подняла тихо глаза с благосклонным, немым ответом на скромный вопрос и опустила их вдруг строго и неприветливо. Против нее, прислоняясь к двери балкона, стоял князь Виктор с едва приметной улыбкой и смущающим взглядом. Послушный Дмитрий остался за стулом Надежды Ивановны, а князь медленно приосанился, пошел прямо к заветному табурету и сел на него не спросясь. Цецилия нагнула краснеющее лицо к стоящим возле нее цветам и, долго выбирая, сорвала веточку гелиотропа. Князь заговорил о вчерашнем водевиле и о будущей скачке. Цецилии нельзя было не слушать и не отвечать. Князь, говоря, протянул небрежно руку на пяльцы, где Цецилия играла сорванной веткой, и взял ее. Вера Владимировна, спокойно сидя в своих длинных креслах, следила незаметно за всеми его движениями. Присутствующие дамы, так же искусно, как и она, видели все то, на что они не обращали внимания, но все были достаточно образованны и знали, что благоразумной матери следует поступать строго только с бедными претендентами и что неуместны законы утонченнейших приличий с тем, кто может в замену взятого цветочка дать полмиллиона ежегодного дохода.
Князь минут через десять слегка зевнул, встал, чуть-чуть наклонился, вышел и умчался в своем заграничном экипаже, в своем заграничном платье, с своим заграничным умом, оставляя измятую веточку гелиотропа на полу и обиженного Дмитрия возле Надежды Ивановны.
Цецилия из своего окна взглянула вслед бурным вороным, уносившимся в пыльном облаке. Пожалела ли она внутренне о том, что у Дмитрия такой упряжи не было? заметила ли про себя, что его русский кучер неимоверно терял в сравнении с английским грумом князя? подумала ли, что все женщины позавидовали бы той, которая пролетела бы мимо их в этом обворожительном произведении лондонского fashion?..[57] Она взглянула мгновенно и наклонилась на свое шитье.
В салоне шел спор довольно живой:
– Пренелепая свадьба, – сказал кто-то.
– Она очень умно поступила, – утверждала одна дама, – их состояние совсем расстроено, имение должно было продаваться с молотка; долгов множество. Она отыскала себе зятя, который все поправит и заплатит.
– Monsieur Chardet![58] – отвечал разговаривающий мужчина.
– Да хоть и monsieur Chardet, – возразила она, – он, право, человек очень порядочный.
– Точно ли он богат?
– Разумеется; он делал какие-то превыгодные дела; Софья с ним будет очень счастлива.
– Он ей подарил чудесный изумрудный наряд, – сказала другая дама, – я его вчера видела.
– Все-таки неприятное средство спасения.
– Помилуйте, вы отстаете от века; что значат в таком случае аристократические предрассудки! теперь мезальянсы очень в моде. Жорж Занд придала какую-то прелесть простолюдинам.
– Разве вы жорж-зандистка? – спросил ее, улыбаясь, Дмитрий Ивачинский.
– В некотором отношении: я очень люблю народный элемент.
– За исключением народных нагольных тулупов, – заметил он.
